Гвенда разожгла огонь на кухне, достала свои кастрюли, наполнила одну из них водой из колодца, бросила немного лука — первое, что нужно для любого блюда. Вулфрик принес из леса дров. Мальчики радостно отправились играть со старыми друзьями, не догадываясь о масштабах навалившейся на них всех беды. Беглянка занимала себя домашними делами до самой темноты. Старалась не думать. От любых мыслей становилось только хуже: будущее, прошлое, муж, она сама. Вулфрик сел и уставился в огонь. Молчали.

Появился Дэвид Джонс со взрослой дочерью Джоаной, прихватив большой кувшин эля. Его жена умерла от чумы. Гвенда не обрадовалась: горе она хотела пережить, забившись в угол. Но соседи пришли с добрыми намерениями, и выставить их невозможно. Мрачно протерла несколько деревянных кружек, и Дэвид разлил эль.

— Нам жаль, что все так повернулось, но мы очень рады вас видеть.

Вулфрик выпил залпом и подставил кружки. Еще чуть позже зашел Аарон Яблочник с женой Уллой, которая захватила корзинку маленьких лепешек.

— У вас, конечно, пока нет хлеба, вот я и напекла. — Дом наполнился запахом, от которого у всех слюнки потекли. Дэвид Джонс разлил еще эля, и гости сели. — Как же вы не побоялись бежать? — восхищенно спросила Улла. — Я бы умерла со страху!

Гвенда начала рассказ о приключениях. Далее подтянулись Илай и Джек Сукновалы с блюдом груш, запеченных в меде. Вулфрик много ел и крепко пил. Атмосфера постепенно разрядилась, и беглянка немного повеселела. Пришли еще соседи, все не с пустыми руками. Когда Гвенда рассказала, как жители Аутенби с лопатами и мотыгами двинулись на Ральфа с Аланом, все зашлись от радостного смеха. Затем разговор свернул на настоящее, и батрачка вновь приуныла.

— Всё против нас. Не один Ральф со своими разбойниками, но и король, и Церковь. У нас не было ни малейшего шанса. — Соседи мрачно закивали. — А потом, когда он набросил на шею моему Вулфрику веревку… — Ее окатило липкое отчаяние, голос треснул, она не могла продолжать. Сделав большой глоток эля, Гвенда попыталась еще раз. — Когда лорд набросил веревку на шею Вулфрику, самому сильному и смелому мужчине, которого я когда-либо видела, который когда-либо жил на свете, и повел его по деревне как скотину… Этот бессердечный грубый бык Тенч держит веревку… Я хотела, чтобы небеса рухнули и всех нас погребли.

Сильные слова, но гости закивали. Из всех неприятностей, которые знать могла причинить крестьянам — голод, обман, притеснения, откровенный грабеж, — хуже всего унижение. Такое не забывается.

Сгустились сумерки, и Гвенде захотелось, чтобы соседи ушли. Ей нужно лечь, закрыть глаза и побыть наедине со своими мыслями. Не было желания говорить даже с Вулфриком. Она как раз собиралась попросить гостей разойтись, когда вошел Нейт Рив. Все затихли.

— Чего тебе?

— Я принес хорошие новости, — бодро ответил староста.

Гвенда нахмурилась.

— Какие для нас могут быть сегодня хорошие новости?

— Не согласен. Ты их еще не слышала.

— Ну валяй.

— Лорд распорядился передать Вулфрику земли его отца.

Тот вскочил:

— Что, как держателю? Не батраку?

— Как держателю, на тех же условиях, что были у твоего отца, — ответил Нейт, как будто сам оказывал эту милость.

Батрак просиял от радости.

— Согласен? — весело спросил Рив, словно это пустая формальность.

— Не бери, Вулфрик! — крикнула Гвенда.

Муж растерянно посмотрел на жену. Как всегда, он хуже просчитывал на несколько ходов вперед.

— Обсуди условия! — тихо, но настойчиво прошипела крестьянка. — Не становись вилланом, как твой отец. Требуй свободного держания, без феодальных обязательств. У тебя никогда больше не будет такого выгодного положения. Торгуйся!

— Торговаться? — переспросил Вулфрик. Он немного помедлил, но затем отбросил все сомнения: — Надеждой на это я жил последние двенадцать лет. Не буду торговаться. — Крестьянин повернулся к Нейту: — Я согласен. — И поднял кружку.

Все радостно зашумели.

Госпиталь вновь заполнился. Чума, вроде бы отступившая в первые месяцы 1349 года, в апреле вернулась с удвоенной силой. Как-то после Пасхи Керис устало обвела глазами ряды матрацев, уложенных так близко друг к другу, что монахиням в масках приходилось осторожно ступать между ними. Обходить было чуть проще, потому что у постелей сидело очень мало родных. Посетителям чумных грозила опасность заразиться самим, и многие потеряли всякое сострадание. Когда эпидемия только вспыхнула, они не отходили от родных, невзирая ни на что: матери от малышей, мужья от жен, дети от стариков родителей; любовь превозмогала страх. Теперь все изменилось. Самые прочные родственные связи гнусно разъела ржа смерти. Сегодня больных приводили мать или отец, муж или жена и просто уходили, не обращая внимания на жалобные крики. С чумными общались только монахини в масках, руки которых пахли уксусом.