Переписка с Раковским, как и многие другие письма и отклики на брошюру «1907 год», показали Караджале, что труд его не пропал даром. И он укрепляется в мнении, что события 1907 года не могут пройти бесследно. Самый темный для Румынии час, возможно, явится началом ее возрождения. Безнадежный скептик, каким многие считали Караджале, был, в сущности, легко увлекающимся фантазером, который верил в будущее.

Изменился ли Караджале после 1907 года? Грустно тому, кто, прожив всю жизнь, изучая общество, ясно видит все его пороки и недостатки и вынужден смириться с тем, что его самого не допускают к участию в общественных делах. И еще более грустно обладать темпераментом Караджале, знать, что ты прав в своих прогнозах, и ограничиваться ролью стороннего наблюдателя, которому дозволяется лишь от случая к случаю поделиться с читателями своими мнениями, опубликованными даже не в румынской печати.

«Выход на общественную арену был закрыт для меня нашими боярами и мироедами лишь на основании предположения, что я не очень-то верный сторонник нашей святой конституции», — с горечью констатировал Караджале в 1907 году. Но может быть, теперь, после трагической весны, что-нибудь изменится? Может быть, монополисты власти переменят свое отношение к писателю, оказавшемуся пророком даже в своем отечестве?

После тяжелого кризиса, вызванного крестьянскими волнениями, в румынской политической жизни произошли некоторые перемены. Видный деятель консерваторов Таке Ионеску основал новую консервативно-демократическую партию, с более прогрессивной программой, учитывающей веяния времени. Караджале питал к консерваторам недоброжелательные чувства. Однако новая партия не была похожа на старый «феодальный клан», как называл ее Караджале. К тому же во главе новой организации стоял Таке Ионеску. В 1901 году он был единственным политическим деятелем, принявшим участие в праздновании двадцатипятилетия литературной деятельности Караджале. Таке Ионеску был умным политиком. Он не отрицал за Караджале права участия в общественных делах, то есть права агитировать за его «такистскую» политику. А Караджале признавал ум и ораторский талант Таке Ионеску.

Все это привело к тому, что Караджале послал из Берлина телеграфную просьбу Таке Ионеску принять его в новую партию. И получил, конечно, весьма лестный положительный ответ.

Но, вступая в новую партию, Караджале был не так уж ослеплен, как может показаться при чтении его телеграммы. В письмах к близким друзьям он искренне излагает свои более чем скромные цели. Вот что он писал по этому поводу Барбу Делавранча:

«Не думай, что я создал себе иллюзию, будто найду там какую-нибудь блестящую компенсацию за ту враждебность, что преследовала меня до сих пор. Я удовольствуюсь малым. Даже незначительный жест внимания, дружелюбный взгляд, рукопожатие вместо брезгливой подачи одного пальца из страха замараться от прикосновения к плебею утешат меня за то пренебрежение, под тяжестью которого я состарился; даже платоническое признание некоторых моих достоинств компенсировало бы меня за те унижения, что я терпел всю жизнь».

Читая эти строки, можно невольно подумать: какое разительное несовпадение между ясным и глубоким пониманием Караджале механизма общественной жизни и этой странной жаждой быть признанным и обласканным людьми, которых он, в сущности, глубоко презирал. Кристально чистый интеллект и такая наивность, такое почти детское тщеславие!

И все же это не совсем так. Не тщеславие, а неудовлетворенность в сочетании с верой в свои силы руководила Караджале. К тому же он был убежден, что успех на политической арене только увеличит силу воздействия его литературных произведений. А благосклонности политических деятелей он добивается отнюдь не любой ценой. Вступая в партию Таке Ионеску, он предвидит возможность, что тот вернется к консерваторам — тогда Караджале придется с ним проститься. Об этом он тоже пишет своим друзьям накануне вступления в новую организацию. И в те же дни он горячо убеждает Барбу Делавранча покинуть «феодальный клан», к которому политически все больше тяготеет этот писатель, бывший в отличие от Караджале и удачливым политиком.

Итак, на пятьдесят шестом году жизни Караджале все еще не пересилил свою природу и у него возникают новые иллюзии. Он пишет Паулю Зарифополу: «Займусь немножко и политикой: мы ведь обязаны жертвовать собой ради отечества. Может быть, из этого выйдет что-нибудь хорошее». За ироническим тоном скрыта обычная страстность. Караджале не может отдаваться своим увлечениям лишь «немножко». Вступив в партию Таке Ионеску, он по первому зову покидает Берлин, мчится в Румынию и становится пропагандистом. В течение 1908 года он трижды — в марте, мае — июне и сентябре — разъезжает по стране и выступает на публичных митингах сторонников Таке Ионеску. Его имя красуется на афишах. И оно собирает полные сборы.

Поистине ироническое зрелище! Писатель, так беспощадно высмеявший политические собрания своего времени, с их фальшивыми жестами и трескучей патетикой, сам поднимается на трибуну, чтобы убедить толпу зевак и политических клиентов в превосходстве своего «шефа». Человек, болезненно воспринимавший каждое неискреннее слово, замечающий малейший привкус фразерства, фальши и выставления напоказ своих ощущений, сам становится публичным оратором. Тонкая, весьма тонкая перегородка отделяет его от шумных и бойких агентов политических партий.

К чести Караджале нужно сказать, однако, что он все же исполнял эту роль по-своему, по-караджалевски. Бывший ученик театральной школы вел себя на трибуне отнюдь не как политический оратор; он не произносил речей — он импровизировал. Его выступления — это смесь устных рассказов, анекдотов, подслушанных историй и непринужденных рассуждений о политических делах и целях пропагандируемой им партии. После трескучих разглагольствований разных ораторов выступления Караджале были настоящим развлечением для слушателей.

Любопытна и другая деталь: словно отвечая на волну симпатий, идущую из зала, оратор часто переходил на автобиографический рассказ. Он как бы исповедовался перед слушателями в своем обычном юмористическом стиле. По-видимому, он не считал политические митинги неподходящим местом для рассказов о своем детстве и школьных годах, о своих родителях, о деде с острова Идра, который был простым поваром.

Слушая Караджале, публика начинала хохотать, аплодировать. Оратор, рассказывая о своем деде-поваре, спрашивал слушателей: