За кухонным окном квадрат голубого неба и облезшая стена такого же двухэтажного барака каркасно-засыпного типа, как и наш. Он тоже пойдет на снос. Там тоже ждут, считают, как говорится, дни...

Сания смотрит на меня с неприязнью. Вдруг и она встала пораньше лишь для того, чтобы повозиться на кухне одной.

— Доброе утро, — приуныв, говорю я.

— Свет надо выключать, — отвечает она и громко ставит на плиту сковородку.

— Где? — спрашиваю я, опешив. И чувствую, что взгляд у меня виноватый, и лицо виноватое, и вся я от головы до пяток виноватая перед этой женщиной лишь только потому, что у нас общая кухня.

— В сортире, — злится соседка. — Плати потом за вас по счетчику.

— Мы этой ночью не выходили, — совсем уж глупо поясняю я.

— Вы никогда не выходите.

Разве это я еще полминуты назад была радостной? Разве это мне хотелось петь и смеяться? Трясусь от злости. И руки у меня белые, и пальцы словно отмерзли.

— Ах так?! — кричу не своим голосом. — Ах так?! Я теперь никогда выключать свет не буду!

Щелкаю выключателем на кухне, в коридоре, в сортире тоже.

Сания перепугалась. Она сварливая, но пугливая особа. Шмыгнула в дверь, как мышь в нору, и нет ее.

Но и радости на душе больше нет, и ощущения свободы.

Дверь в комнату открываю без предосторожностей. Она крякает по-утиному. Буров ворчит:

— Нельзя ли потише?

— Вставать надо, — огрызаюсь я. — Только и спал бы, и спал...

— Старые морские волки уверяют, что от сна еще никто не умирал, — говорит он добродушно.

Но я не в силах ответить так же.

— Ты не волк, тем более не морской. Ссылаться на авторитеты скучно. Пора бы высказать что-нибудь свое.

— У тебя на редкость занудливый характер, — говорит мой муж.

— В следующий раз женись поосторожнее, — отвечаю я.

И пошло...

Впрочем, в какой семье не спорят?

Может, и есть такие семьи, где нет ни штормов, ни ряби — как в безветренный день на прудах в Сокольниках, — где всегда безоблачно и ясно и атмосферное давление равно 760 миллиметрам ртутного столба. Может, и есть такие дисциплинированные супруги, которые никогда не портят друг другу настроение и не считают, что человеческие нервы сродни подошвам на микропорке.

Я никогда не видела таких людей. И представляю их созданиями хрупкими, словно хрустальные сосуды. С голосами межполыми и слащавыми, как у хора мальчиков.

«Доброе утро, дорогая. Как ты спала?»

«Доброе утро, дорогой. Я спала прекрасно. Надеюсь, ты тоже чувствуешь себя бодрым и свежим».

«О, конечно! Я сделал гимнастику, которую ежедневно транслируют по первой программе Всесоюзного радио, и теперь готов быть твоим покорным слугой».

В разговоре они употребляют фразы исключительно вежливые, пропитанные хорошим тоном, как салат сметаной.

«Спасибо, милый. Сейчас я приготовлю кофе».

«Нет, нет, любовь моя, кухня и ты несовместимы. Я приготовлю кофе сам. И мы будем пить его вместе».

«Из одной чашки».

«Непременно из одной».

Любовь да совет — так и горя нет. Коли у мужа с женою лад, так не надобен и клад.

Все верно!

А вот Буров говорит:

— Спор — это насос идей и мнений. Все великие идеи и учения рождались в спорах. Чтобы в этом убедиться, достаточно прочитать две-три книги.

— Единственно грамотный человек на земле — это ты. Я же книг не читаю, не отличаю «а» от «б». Не учусь в институте, не сдаю экзаменов по философии и политэкономии.

— Марксизм-ленинизм, равно как и политэкономию, целесообразно изучать по первоисточникам, а не по философскому словарю и Большой Советской Энциклопедии.

Это намек. Незамаскированный. Однако я не тушуюсь:

— Открытие века, — говорю насмешливо и насвистываю какой-то примитивный шлягер.

— Я никогда не претендовал на открытия.

— В этом тебя никто не упрекает.

— Открытий более чем достаточно для одной жизни одного нормального человека.

— Ты противоречишь сам себе.

— Противоречие — широко распространенное качество характера. Оно свойственно и мне и тебе.

— Мне — нет.

— Ты стремишься только вперед. А я время от времени оглядываюсь назад. Все не могут открывать новое, кто-то должен попомнить и о старом. Не случайно говорят, новое — это хорошо забытое старое.

— О старом пусть помнят историки и работники архивов.

Буров удручен, а может, и нет. Но запал, игривость покидают его. Он смотрит на меня озабоченно, как врач на тяжелобольного, говорит: