— Загар... Смотри, разве это не загар?

— Морской лучше. Он шоколадный. За километр видно.

— Ха, ха... За километр. Ну, отмочила!

— А наш местный, как желтуха.

— Девочки, что такое желтуха?

— Доживешь — узнаешь.

Быстро переоделась. До пуска конвейера оставалось шесть минут. Если, пойду к Широкому, опять опоздаю. Опять девчонки будут коситься, а Люська плеваться от злости. Она вообще оказалась злым бригадиром и горластым. Никто и не предполагал такое. Грешным делом, думали, она своей болтовней развалит бригаду. Однако нет. За словом в карман Люська и сейчас не полезет, но за дело, за работу переживает. По-своему, конечно.

— Эй, эй! Давай чешись! Вывеску разъела, а заготовки уезжают!

В переводе на нормальный язык это означает, что какой-то работнице нужно поторопиться, что в столовой она ведет себя активнее, чем за конвейером, не успевает обрабатывать свою операцию.

— Можно? — спросила я, приоткрыв дверь кабинета.

— Да, Наталья Алексеевна, — ответил Широкий приветливо и громко. — Я жду.

Он сидел за столом, перед ним лежала раскрытая телефонная книжка. Когда я вошла, он перестал набирать номер, положил трубку на рычаг.

— Разговор будет короткий, но очень важный. В обеденный перерыв, Наталья Алексеевна, соберите бригаду. И, как председатель цехкома, поговорите с людьми. Было бы очень хорошо, если бы бригада ваша взяла обязательства повысить производительность труда за счет внедрения новой техники. И цифру назовите конкретную.

— Большая цифра?

— На три тысячи пар в месяц, — сказал Широкий, не моргнув глазом.

— Это очень много, — в отличие от начальника цеха, я сидела за конвейером и знала, что это значит.

— Волков бояться — в лес не ходить. Цифра, Наталья Алексеевна, должна быть весомой. Иначе и огород городить нечего...

Я покачала головой. Помнится, вздохнула, С Широким не соскучишься: ему главное — везде и всюду быть первым. Поинтересовалась:

— А техника-то новая будет? Люди же спросят.

— Будет. Точно будет. Потому и нельзя терять ни минуты. Иначе какой другой цех опередит. На фабрику уже машины завезли, чехословацкие, загибочные, фирмы «Свит». Договорились?

— Надо бы с партбюро посоветоваться, — сказала я.

— Корда в курсе дела. Целиком — за. Но провести это должна ты, профсоюзный руководитель цеха. Решено?

— Попробую, Георгий Зосимович, — без особого энтузиазма ответила я. — Только лучше не в обеденный перерыв, а в конце работы.

— Не разбегутся?

— Нет. Мы минут на пять раньше конвейер остановим.

— Хорошо. Разрешаю.

Однако не прошло и четверти часа, как Широкий явился ко мне за конвейер; Наклонился:

— Собрание проведите в конце обеденного перерыва. А конвейер на десять минут задержим. Договорились?

— Торопитесь, Георгий Зосимович, — не без подковырки сказала я.

Он завертел головой, и лицо его посерело:

— Не тороплюсь, а сердцем чую: могут опередить другие. Инициатор — он только один. Все прочие имеют право лишь подхватить его почин.

— Это тоже почетно.

Широкий посмотрел на меня с удивлением, прикусил губу. Потом повел плечами, словно сбрасывая оцепенение. Сказал многозначительно:

— Дипломат вы, Наталья Алексеевна. Дипломат.

Но, конечно, он меня переоценивал. И не только он — Буров говорил:

— Это верно. Ты живешь на авансы. Твоя форма, достойная самых высоких эпитетов, еще не соответствует содержанию. Но ведь содержание — дело наживное.

— Ты меня обрадовал.

— Я только сказал правду. Будь уверена, я начиню тебя содержанием.

— Как пирог капустой.

— Сравнение примитивное, однако точное. Не случайно же я покатил за тобой в далекий дождливый Туапсе. Отдавая должное твоим женским данным, признаюсь: прежде всего меня прельстила сложность задачи.

— Нашу семейную жизнь я должна рассматривать как эксперимент?

— В какой-то степени.

— Прекрасно, прекрасно. В какой-то степени я, Наталья Алексеевна Миронова, рабочая обувной фабрики «Альбатрос» с незаконченным высшим образованием — подопытный кролик?

— Ты боишься, что у тебя вырастут большие уши? — пульнул остроту Буров.

— Я боюсь, что прежде у тебя вырастут рога.

Буров покраснел. Он был нормальный ревнивый мужчина. И, я полагаю, страдал при мысли, что жена может изменить ему. Прямолинейная дерзость приводила его в замешательство, мозг не срабатывал, как могла не сработать кибернетическая машина, если бы в нее грубо сунули обыкновенную сучковатую палку.