Крылов переспросил:

— Красные?..

Женщина сконфуженно улыбнулась:

— Всего у них набрались…

— Именно всего, — рявкнул Дмитрий Алексеевич, — и в голове пакость, и венериков, чорт бы их побрал, полно, и завшивели!..

А потом он увидел доктора Галкину. У нее была перешиблена рука: немец ее избил — Галкина спрятала в городской больнице двух красноармейцев, переправила их к партизанам.

Чем-то она напомнила Крылову его покойную жену — седая прядь среди темных волос, лиловые жилки на лице, задыхается, как только начинает волноваться… Дмитрий Алексеевич выслушал ее сухой рассказ о пережитом и загрохотал:

— Герой вы! Вы уж позвольте мне вас поцеловать. Знаете, дряни здесь порядочно, воздух нечистый, приятно родного человека встретить, я говорю, советского человека…

Она тихо ответила:

— Ничего особенного я не сделала. Мучили всех…

Она хотела что-то добавить, но, видно, не нашла слов.

Курск. Почему-то все время лезло в голову: где же соловьи?.. Устанешь, и дурацкие мысли… Сколько домов взорвали, этакие варвары! А город красивый, речка, крутая улица идет наверх… Повсюду надписи: «Только для немцев». Земля, чорт бы их побрал, тоже для них! Кого, я спрашиваю, хоронят?.. Все разворотили. Людей замучили, замызгали. Трудно будет потом, не только дома придется строить, придется людей отхаживать. Впервые Крылов задумался над будущим. Он не мог себе представить, как все кончится. Началось сразу. Он хорошо помнит то воскресное утро… Может быть, и не тогда началось, раньше — с Польши, с Мадрида, еще раньше, когда выскочил этот жеребчик… Может быть, и не кончится сразу? А хочется, чтобы кончилось, чтобы люди сто лет не слышали этой пакостной музыки. Наслушаешься минометов и об одном жалеешь — почему до войны соловьев не слушал? А где же курские? Вздор, теперь зима…

Весь день Крылов работал, пришлось сделать одиннадцать операций. Вечером принесли сержанта Кукушкина. Санитарка рассказала, что сержант одним из первых проник в город, снимал немецких автоматчиков, которые стреляли с крыш: «Снайпер, второго такого у нас нет…» Крылов осмотрел — рана серьезная. Сестра смерила температуру — тридцать девять и восемь. Ясно — газовая гангрена.

— Ампутировать будете? — спросила сестра.

Он заворчал:

— Вам бы только резать…

Он рассек опухоль, удалил осколки кости, наложил гипсовую повязку. Кажется, выскочит. Снайпер… А без ноги все-таки плохо. Молодой, наверно — жена или девушка, одним словом, не то, что я, двадцать три года, в самом разгаре…

Ночью он рассказал члену военного совета, полковнику Тищенко о Галкиной:

— Такие, знаете, не валяются. Кость переломана, а она говорит «ничего в этом особенного»… Здесь этакий клубок, что не сразу распутаешь — и гадость и геройство, и дважды два четыре, и никто не поверит… Пятнадцать месяцев под немцами, не шутка! Представляю себе, что они в Париже понаделали или в Варшаве…

Полковник нагнулся над картой, ткнул толстым коротким пальцем куда-то в Днепр:

— Теперь быстро пойдет.

— Вам виднее, товарищ полковник. А мне почему-то кажется, что эта музыка надолго. Я на немецкий ум не рассчитываю, скорее мы до Берлина дойдем, чем эти жеребчики опомнятся. Еще год можем провоевать, если не больше…

Он пошел в санбат.

— Как этот?.. Не помню фамилии, сами знаете. Курочкин?..

— Кукушкин? Спит…

Выскочит. А вот Вася, видно, погиб… Нужно Наташе написать…

Дмитрий Алексеевич вышел, поглядел — метет, и с неба снег и с земли, дорогу опять занесло. Он запел:

— Далеко еще итти. И жить нужно. А Вари нет… Устал я, естественно… Ничего, справлюсь. Интересно бы на внука поглядеть, Наташка пишет — крикун, каких мало, значит, в меня…

Штаб помещался в березовом лесу. Кругом пели птицы, цвели лиловые колокольчики. Блиндажи были комфортабельно обставлены: у полковника Габлера стояли даже письменный стол и этажерка для книг.

Полковник был в плохом настроении. Когда Рихтер передал ему пакет, он не сказал ни слова. Рихтер, щелкнув каблуками, пошел к выходу.

— Погодите, — остановил его Габлер. — Как поживает ваша супруга?

— Благодарю, господин полковник, все благополучно. Я вчера получил письмо.

— Лучше отправьте ее из Берлина. Моя семья вовремя уехала. Дома, который вы построили, больше нет — прямое попадание…

Рихтер не знал, уместно ли высказать полковнику соболезнование. Он сказал:

— Какой ужас эти варварские налеты!.. Если вы разрешите, после победы я построю для вас новый дом. У меня есть некоторые архитектурные идеи…

Когда Рихтер ушел, полковник усмехнулся: «После победы…» Они не отдают себе отчета в положении. Габлер был мрачен не оттого, что бомба разрушила дом, который он строил и обставлял, вкладывая душу в каждую мелочь. Сейчас он был поглощен мыслями о предстоящем наступлении. Конечно, на этот раз мы лучше подготовились. Да и замысел скромнее… И все-таки я сомневаюсь в успехе. Слишком много глупостей понаделано за два года… Даже такой культурный человек, как Рихтер, верит в магию календаря; они считают, что мы поделили год: зиму — красным, лето — нам. Приходится поддерживать эту иллюзию — у людей опускаются руки: из дому пишут о бомбежках, каждый спрашивает себя, что предпримут союзники, все устали — скоро четыре года… Прежде мы определяли ход войны, теперь мы несемся по течению.