Шрифт:
Девять бомбардировщиков, окруженные «яками», шли на юг.
— Красиво, — сказал Осип.
— «Тигр» хочешь посмотреть? Это близко — километр в сторону. Синельников подбил…
«Тигр» выглядел мизерно: груда железа. «В бензобак попал», — сказал Минаев. Никого кругом не было, цветы, много цветов, идиллия…
Осип и Минаев пошли на КП. Среди орешника сидел на ящике подполковник Медведев и очень громко храпел. Потом он приоткрыл глаза и стал отряхиваться, как будто вылез из речки.
— На шоссе нужно пробиться. Генерал Игнатов звонил — немцы вывозят все из Орла на Карачев…
Они долго разглядывали карту. Красные стрелы обволакивали Орел; одна снизу рвалась к Кромам, другая шла от Мценска, третья от Волхова; была и такая, что загибала от Станового Колодезя к северу; еще одна, прямая, впивалась в шоссе.
— Нужно к Хотынцу выйти, — говорил Медведев. — Конечно, дело нелегкое — лес кончается, открытая местность, сильно укрепили… Сосед хорошо пошел…
— Гуров?
— Нет, я говорю о Петрякове.
Полчаса спустя приехал сапер из хозяйства Петрякова. Это был Сергей. Он сказал, что саперы могут обеспечить проход и для Медведева.
Сергей сидел над картой, водил поломанным карандашом:
— Вот здесь… И здесь… Покурить бы!..
Папирос ни у кого не было. Медведев дал табаку; крутили газету… Потом Медведев накормил тушонкой. Осип и Сергей разговорились; выяснилось, что в феврале оба были у Катаржи.
— Ну и бомбил он эту Катаржу!..
Если бы Осип назвал себя, может быть Сергей вспомнил бы, как Валя ему рассказывала про своих киевских друзей, про «Пиквикский клуб», про капризную Раю, у которой длинные ресницы и скучный муж. Но Осип себя не назвал, и они дружески улыбались друг другу только потому, что оба были в Русском Броду, а потом в Катарже и вот встретились возле Хотынца…
Сергей уехал к Петрякову. Три часа спустя его саперы ползли, прижимаясь к мокрой земле, — немцы вели минометный огонь. Саперы работали щупами и ножницами; слышно было, как потрескивает проволока. Сергей волновался и поэтому казался особенно спокойным, даже невозмутимым. Он две ночи перед этим не спал, а спать не хотелось, только горело лицо и ладони были горячими. Когда саперы благополучно вернулись, он грустно зевнул и лег на мокрую траву. Неподалеку была батарея, но он сейчас же уснул и проспал начало атаки.
Когда Сергей уехал, Осип сказал Минаеву:
— Майор, кажется, толковый… Теперь от саперов многое зависит. Вчера у Одинца подорвались два танка — плохо разминировали…
— Вид у него только невоенный. — Минаев улыбнулся, вспомнив Сергея, который стоял в промокшей гимнастерке, откинув назад голову. — Похож на Пушкина — читает стихи Державину. Есть такая картина…
— У тебя все на кого-то похожи, — ответил Осип. — Я — каторжник, этот майор — Пушкин. Ты-то на кого похож?
— Я?.. Вероятно, на Ленского, во-первых, вчера фриц меня чуть не подстрелил, промазал — сразу чувствуется, что не Онегин, во-вторых, я не танцую, а в-третьих, давно установлено, что ты лед, а я пламень…
О том, что связистку, которая последнее время сильно занимала Минаева, зовут Ольгой, он, разумеется, не сказал. Оля была смелой, но выражение лица у нее было всегда чуть испуганное. Если бы не этот сумасшедший июль, Минаев наверно сказал бы Оле, что и на войне всякое случается. Но здесь не до лирики… Его чувства выражались только в том, что часто он кричал: «Сейчас же идите спать, я сам буду у аппарата»… Он вспомнил ее бледное детское личико, обсыпанное золотом веснушек, и подумал: насчет Ленского я зря брякнул — чересчур прозрачно…
Два часа спустя началась атака. Они добежали до ложбинки и залегли — немцы открыли сильный огонь. Батальон Осипа должен был справа занять небольшой холмик, поросший кустарником. День был трудным. Немцы подвели свежий полк, контратаковали, дошли до леса. Ночью батальон Осипа оказался отрезанным. На рассвете Минаев снова пошел вперед, Осип ударил с высоты. В одиннадцать утра немцы отошли на вторую линию.
— Медленно, но аккуратно, — говорил Осип. (Это слово ему полюбилось.)
Минаев его дразнил:
— У тебя все «аккуратно». Офрицился, честное слово…
3
Сергей стал сдержаннее; живя с другими в той душевной оголенности, которая происходит от близости смерти, он научился лучше понимать людей. Однако он ошибался, думая, что не похож на прежнего Сергея, — под внешним спокойствием скрывались страстность, нетерпение, быстрые переходы от надежд к горечи.
Ему показалось, что наступление выдыхается; топчемся на месте… Не повторится ли февраль? Тогда тоже говорили про Орел…