Шрифт:
Поехали в город; по дороге англичанин говорил Деде:
— Мы встретимся с немцами на нейтральной почве — у швейцарского консула. Текст они получили, а я не отступлю ни на йоту… Вы курите?.. Приятно, что генерал-лейтенанту рейхсвера придется разговаривать с настоящим французским партизаном. Вы, наверно, крайне левый, правда? Я лично никогда не интересовался политикой, но у нас в Англии тоже много левых, только умеренных…
Генерал Глейницер разговаривал с майором; французов он старался не замечать, а взглянув на Деде, покраснел от гнева — подумать, что он преспокойно сидит и нельзя его отправить в гестапо!..
— Я настаиваю, чтобы гестаповцы подпали под акт о капитуляции, — сказал генерал.
Англичанин кивнул головой. Генерал в десятый раз прочитал текст.
— Кто примет пленных? Я предпочел бы AS…
Англичанин вздохнул:
— Вот этого мы не можем вам обеспечить, теперь отряды общие, так называемые «внутренние силы»… А партизан здесь вдвое больше…
Деде тихо сказал англичанину:
— Жалко, что вы не захватили для него несколько сот ваших «умеренно левых». Видите, бедняга даже вспотел…
Генерал вытер шелковым платочком лицо, затылок, еще раз перечитал короткий ультиматум.
— Хорошо, я принимаю ваши предложения.
Английский майор прочувствованно произнес:
— Благодарю вас, господин генерал.
Деде не выдержал:
— Собственно говоря, благодарить нужно партизан…
Когда они возвращались, майор стал оправдываться:
— Вы напрасно меня упрекнули, это этикет. А мы знаем, чем мы вам обязаны. И американцы это знают. Генерал Эйзенхауэр недавно сказал, что «внутренние силы» стоят по меньшей мере пятнадцати союзных дивизий. А «внутренние силы» это прежде всего вы…
— Сейчас мы вам нужны, — ответил Деде. — Летом сорок второго да и сорок третьего вы нам не давали оружия. Боюсь, что, когда мы прогоним немцев, вы к нам снова охладеете. А в любви ценится постоянство, не правда ли, господин майор?
Англичанин улыбнулся: французы не могут обойтись без фривольных намеков…
Вся площадь была заполнена людьми. Деде взобрался на цоколь. Он говорил о трудных годах, о мужестве народа, о мак и .
— Мы вспоминаем сейчас наших героев, машиниста Поля, который погиб в сорок первом, Дево, Николя Фуже — мы его звали Мики, испанца Хосе, Дезире из Дордони, всех павших за свободу. Мы вспоминаем героев Сталинграда — они спасли и нас…
Деде обнял Воронова.
— Слушай, эту площадь мы назовем площадью Сталинграда…
Какая-то девушка целует Воронова; он чувствует на своей щеке ее слезы. Он вспоминает Ленинград, маленького Мишку, руки Нины; и все туманится в глазах — Деде, Лимож, облака.
Мадо говорит:
— Медведь, если ты встретишь когда-нибудь Сергея, расскажи ему про этот день — как говорил Деде, как тебя обнимали француженки. Ты помнишь, Мики пел:
Мы жить с тобой бы рады, Но наш удел таков, Что умереть нам надо До первых петухов…— Медведь, скажи еще Сергею, что рядом с тобой шла Мадо…
Цветы, очень много цветов, как будто не было ни Орадура, ни танков, ни горя — розы, левкои, пионы, георгины, лакфиоль. В руках Мадо охапка красных роз. Она ни о чем не думает, ничего не вспоминает, не старается заглянуть в будущее. Бывают в жизни редкие часы, когда счастье разлито в воздухе, и человек, освобожденный от памяти, от мыслей, от всего, чем он силен и слаб, просто смотрит, дышит, улыбается.
— Ты увидишь Барселону, Маноло, — говорит Мадо.
Деде вернется в свою школу. Чех будет чинить часы.
Медведь уедет в Ленинград. Вот и тот час, когда садятся в поезд, кивают рукой, прижимают к губам цветы… И Мадо подносит к лицу розы. Она вспомнила вокзал, окно вагона, Сергея… Нет, не нужно думать! К ней подбегает Живе:
— Франс, только что передавали по радио… В Париже восстание. Почти весь город освобожден…
Мадо обнимает Живе. Париж, милый Париж, баррикады, бои, каштаны, та скамейка!..
13
Лансье был несносен: он то рыдал, то говорил, что никогда в жизни не был так счастлив, вдруг в пустой комнате начинал произносить патетические речи, падал на диван — у него сердечный припадок, пусть сейчас же приедет Морило, не то он умрет, а час спустя куда-то мчался.
Марта не выдержала, расплакалась. Ее слезы удивили Лансье — ему казалось, что жена не отдает себе отчета в происходящем; потом он растрогался, стал ее успокаивать.
— Может быть, все кончится благополучно. А если нет, мы умрем вместе…