— Отказываешься, значит, говорить с гостями? Очень жаль. Не возражаешь, если мы взглянем на твой багаж, проверим, тот ли ты наследник, которого ищут?

Не дожидаясь ответа, полицейский наклонился и вытащил из-под койки рюкзак Георга.

— Нет! — завопил Георг. — Не имеете права! Он мой!

Рыжий засмеялся, словно не слышал протестующего вопля.

Смуглый полицейский стоял позади Георга словно скала, пристально глядя на него.

Рыжий начал рыться в рюкзаке. Его кожаное пальто распахнулось, открыв светло-коричневый ремень, на котором держалась подмышечная кобура. Было понятно, что в ней тяжелый пистолет.

Георг смотрел, будто зачарованный, как Рыжий вытащил из рюкзака аккуратно сложенное армейское белье, По полу покатилась баночка мармелада, за ней полетела, трепеща, фотография седой женщины.

— Мама! — безумно завопил Георг, провожая фотографию взглядом.

На пол упало несколько школьных учебников. За ними последовала Библия. Появился нож в ножнах. Такие постоянно носили на ремне финские солдаты.

Рыжий медленно вытащил его из ножен, сшитых из оленьей шкуры, бросил взгляд на блестящее лезвие с глубокой долой.

— Твой, не так ли, приятель?

И сунул нож в карман своего черного кожаного пальто.

Затем сыщик крипо поднял двумя пальцами для осмотра белые трусики. За ними последовали голубые. Снова белые. В общей сложности их оказалось шестеро.

Он встал и кивнул Георгу. Все его дружелюбие как рукой сняло. Теперь он пролаял, словно ищейка:

— Комедия окончена! Этих женщин убил ты! Отрицание только навредит тебе. Пошли!

Он указал подбородком за дверь. Потом оба полицейских взяли Георга за руки.

— Оставьте меня! Я больной. У меня жар! — отчаянно завопил Георг. И попытался отбиваться ногами от двух крепких мужчин.

— Уймись, — сказал смуглый. То были первые слова, какие он произнес.

От подножья лестницы донесся крик Георга:

— Оставьте меня, оставьте! У меня жар!

Когда в скором времени машина остановилась на Реепербане, Георгу удалось вырваться. Он побежал по шоссе Гласис и перепрыгнул через забор на спортивную площадку.

Оба полицейских преследовали его по пятам.

— Стой! — закричали они. Они выкрикнули это три раза, как того требовали правила. Потом за спиной Георга затрещали автоматные очереди. Пули из двух автоматов подбросили его, заставили секунду парить, словно на воздушной подушке, а потом снова грубо бросили вниз.

Он заскреб черную землю скрюченными пальцами и что-то невнятно пробормотал.

Рыжий перевернул его на спину носком ботинка.

— Наше дело сделано, — лаконично произнес он. — Откинул копыта. Везем тело к Красавчику Паулю.

Смуглый полицейский сел за руль, и они поехали на Карл-Мук-платц.

— Повезло же нам! — усмехнулся Рыжий. — Спаслись от фронта!

— Мужчина, в которого я могла бы влюбиться, не родился на свет, — говорила Дора.

— Любовь к индивиду — варварство, — говорил Легионер.

Но они говорили это до того, как встретили друг друга.

Они превращались в детей, мечтая о рае с семью табуретами у стойки и шторой из раковин.

Дора хотела, чтобы Легионер дезертировал, но он был достаточно взрослым и опытным, чтобы совершать такой наивный акт безумия.

Поезд отошел. Они расстались так же, как многие другие.

Война шла еще ожесточеннее, чем раньше.

Война становилась неуправляемой.

Комендант станции, капитан, взглянул на наши документы и отрывисто сказал:

— Отходящий поезд Берлин — Варшава — Лемберг на четвертом пути.

— Все кончено, — вздохнул Легионер.

Капитан взглянул на него и язвительно произнес:

— Вижу, ты можешь сказать то же самое, что и Цезарь, когда тот перешел Рубикон.

Легионер усмехнулся.

— Alea jacta est! [108]

Капитан в удивлении уставился на невысокого танкиста со шрамом на лице.

— Ты студент, ефрейтор?

— Нет, казарменный скот, Второй полк Иностранного легиона, — усмехнулся Легионер. Ему приятно было видеть удивление капитана.