Керри стояла на кухне, я сел на кушетку.

– Что значит – так и знала?

– Не хочу объяснять. Просто знала, что меня ждет испытание чем-то. Или кем-то.

– Не я, а ты прислала письмо.

– Письмо.

Я отметил, что это не вопрос.

– Значит, ты?

– Нет, я письма не посылала.

Я вытащил из кармана письмо, домашнее задание для ребенка после игры в футбол на грязном поле и принятого в штанах душа. Протянул листок, держа в обеих руках. Не хотелось, чтоб она его взяла. Керри подошла, прочла, потом вырвала, смяла, как папье-маше.

– Какой-то дерьмовый ребяческий бред.

– Ребяческий проступок! – воскликнул я. – Вандализм!

– Успокойся. Не злись на меня. До чего же я ненавижу адреналин.

– Давай минутку подумаем. Посиди со мной рядом.

– Не прикасайся ко мне.

– Я ни к чему не прикасаюсь.

Кошка наблюдала за мной. Керри села на другой край кушетки, прикрыв грудь руками, как щитом.

– А как насчет электронной почты? – спросил я. – У тебя есть компьютер?

– Бог с тобой, сообщение мог послать кто угодно. Может, ты сам его себе послал в пьяном виде.

– Я больше не пью. Как правило.

– Я тоже. Вообще ничего больше не принимаю. Дай подумать. Такие письма пишут слабые люди. По-твоему, я слабая?

– Нет.

Даже без торшера Керри светилась галогенным светом.

– Что-то с тобой происходит, Джон, – заключила она. – Буду за тебя молиться.

– Ни к чему хорошему это не приведет.

– А ты?

– Что?

– Молишься?

– Только словами из трех-четырех букв.

– О господи.

Кошка шмыгнула ко мне. Сначала я принял ее за Азаль с аэрозольным баллончиком краски в лапах. Она вскочила на кушетку, потом ко мне на колени.

– Ты ей понравился, – заметила Керри.

Я состарился телом, а она в мое отсутствие помолодела. Чувствовалось, что утратила жесткость, ноги вытягивались с кушетки все дальше и дальше, пока она совсем не обмякла, полностью расслабившись.

В нашем совместном прошлом всегда сидела, подавшись вперед, уткнувшись локтями в колени, разъясняя хитросплетение заговоров, паутинные нити которых тянутся из Вашингтона к Берлину, Копенгагену, Рио-де-Жанейро, Лондону, Кейптауну, Рияду, назад в Вашингтон. Это она хорошо уже видела, но история уходила все глубже, словно Керри сидела на корточках позади дикобраза и изо всех сил толкала его вперед.

Я с ней познакомился не в доме отдыха, а в отеле с названием, вводившим в заблуждение, и плавательным бассейном. По-моему, та самая лужа квалифицировалась именно так. Керри служила там горничной, с выгодой пользуясь своим проворством, работая посменно по двенадцать часов.

Однажды утром, пока я еще спал, вошла ко мне в номер, чтоб сделать уборку, и почти управилась к мо-ему пробуждению. Села в ногах кровати на мои ноги, я их из – под нее выдернул, но шасси уже были убраны, она воспарила слишком высоко, чтобы это заметить. Обхватила себя руками, с треском на скорости хлопая крыльями. Со стоном повалилась на спину, придвинулась ко мне. Я вынул у нее из рук табличку с надписью «Просьба не беспокоить», бросил на пол.

– Я за тобой наблюдала, – сказала она.

– Я просто спал.

– Меня уволят.

– Все лучше, чем умереть.

Я встал, отыскал в чемодане бутылку, сорвал обертку с пластикового стакана, который она постаяла на комод, налил два глотка виски.

– Держи.

Ей едва удавалось удержать стаканчик, поэтому я сел рядом, придержал ее руку, направил.

– Лекарство.

Она хлебнула, проглотила. Ей требовался валиум, [28] но я надеялся, что спиртное подействует и утихомирит ее. Не подействовало, пришлось плеснуть еще.

– Тебе надо к врачу.

Керри снова выпила, села. Точно известно, что будет дальше: в ту же секунду, как ей станет лучше, снова ринется в Финикс, штат Калифорния.

– Нет, – сказал я, укладывая ее. Сам прилег рядом, прижал ее к себе.

– Я тебя разглядывала. Похоже, ты совсем одинокий.

– У меня своя проблема. Ты только что ее хлебнула.

– Знаю. Мусорное ведро постоянно набито бутылками. Может быть, незаметно выведешь меня? Меня будут искать.