— Они объедятся еще, пожалуй, Валерия Ивановна, — опасливо проговорила Лика, обращаясь к стоявшей тут же надзирательнице приюта.

— Не беспокойтесь, Лидия Валентиновна, — почтительно проговорила симпатичная пожилая девушка, умевшая удивительно гуманно и сердечно вести свою маленькую паству, — мы с няней зорко следим за этим.

— А Тане князинька куклу прислал. Покажи, Таня, куклу тете Лике, — командовал пучеглазый карапуз Федя.

Лика взяла в руки куклу, красивую, с эмальевыми глазами, до смешного похожую на саму Танюшу, долго рассматривала ее и хвалила к величайшему удовольствию ребят.

— А разве князинька не был еще сегодня? — спросила она вслед за этим.

— Нет, еще; — отвечал за всех бойкий вихрастый мальчик лет шести, с чрезвычайно умными и смышлеными глазенками, по имени Митюша, — но он еще придет, наверное. Он обещался приехать.

— Валерия Ивановна, отчего это у Митюши шишка на лбу? — спросила озабоченно надзирательницу Лика.

— Дерутся они, Лидия Валентиновна, — отвечала та, — ужасные драчуны, право, сил с ними нет!

— Ай-ай-ай! — произнесла, укоризненно покачивая своей белокурой головкой, Лика, обращаясь к детям, — вам стыдно драться, ребятки? Драться будете, любить не стану, — неожиданно пригрозила она.

В эту минуту дрогнул звонок в прихожей и вскоре рослая фигура Силы Романовича предстала на пороге.

— Дядя Силя! Дядя Силя! — с искренним восторгом вскричали ребятишки, и всей оравой метнулись навстречу вошедшему Строганову.

Маленькие питомцы приютта гораздо проще и менее смущенно относились к этому добродушному дяде Силе, как к более доступному по своей простоте их детскому понятию, нежели к самому директору приюта «князиньке», на которого смотрели с каким-то рабски-восторженным обожанием. Дядю «Силю» они любили, перед «дядей-князинькой» благоговели и точно чуточку боялись его.

Эти маленькие крошки инстинктивно понимали, что между ними и блестящим ласковым князем лежит целая пропасть. Зато, когда дядя Сила своими сильными руками подхватывал их и вскидывал на воздух, они визжали от удовольствия, теребили его за усы и за бороду и приходили в настоящий бешенный восторг от возни с ним. Чуткие сердечки детишек подсказывали им, что этот простой, сильный человек более родной им, более «свой» по духу, нежели все остальные.

И сейчас Строганов подвигался к Лике, облепленной, как мухами, со всех сторон детворой, вскарабкавшейся ему на плечи, на руки, державшейся за полы его сюртука, прильнувшей к нему с той беззаветной ласковостью, на которую способны только разве одни дети.

— Здравствуйте, здравствуйте, Сила Романович! — улыбаясь, приветствовала его Лика, — вы — точно Гулливер, шествующий в триумфальном шествии маленьких лилипутов. А вы поблагодарили дядю, дети, за присланные гостинцы и за игрушки? — спросила она свою расшумевшуюся команду.

— Не за что благодарить-то, — произнес своим добродушным басом молодой заводчик, — помилуйте-с, Лидия Валентиновна, чем богаты, тем и рады. Когда же и побаловать-то ребяток, как ни в раннем детстве? — со своей необычайно мягкой улыбкой закончил он, присаживаясь подле Лики и лаская детей.

— Да уж вы чересчур усердствуете в баловстве этом. Уж и не знаю, право, чем отблагодарить вас, Сила Романович! — говорила молодая девушка.

— Вот-вот. Только этого еще не хватало! Ведь самому себе этим удовольствие доставляю, а вы благодарить! Не ожидал я этого от вас! — махнул он обиженно рукою.

— Дядя Силя, а ты на елку к нам приедешь? — спросила самая крошечная девочка, приютившаяся на коленах Строганова.

— Беспременно! И елку вам пришлю, и игрушек пришлю целый короб.

— Большую? — захлебываясь от удовольствия, прошептала Танюша, и ее голубые глазки стали огромными.

— Вот этакую! — и Строганов разом подбросил чуть не под самый потолок обеих девочек, отчаянно завизжавших от радости.

— Вы очень любите детей, должно быть, Сила Романович? — спросила Лика.

— Я все живое люблю, Лидия Валентиновна, — серьезно произнес молодой заводчик, — и деток, и тварь всякую, и букашку. И не от доброты-с это, заметьте, а от жалости. Жалко мне всего такого. Беспомощное, маленькое, копошится, силенки мало… Ну, вот и притягивает меня к себе… От жалости этой самой, можно сказать, и судьбу свою опустил.

— Какую судьбу?

— Будущность. У меня папаша, изволите ли видеть, на этот счет строг. Отдали меня в гимназию. Ну-с, все это, как у людей, чинно-благородно, все, как следует. А я возьми, да и пристрастись к книгам разным, где про все этакое написано. Зоология там… Знаете, зверюшки, козявки всякие… Страх их люблю… Ну-с все прекрасно с первоначалу, учусь хорошо… Так и лезу вперед, так и лезу… А тут вдруг, как в пятый класс это перевели, тут тятенька и уприся: «не хочу, — говорит, — сына профессором видеть, дело заводское ухлопает, промотает, — говорит, — обдерут его как липку, доверенные и управляющие всякие, ежели он с книжками своими возиться станет и на соломе в бедности жизнь свою еще кончит, пожалуй. Не для того, — говорит, потом и кровью копил я, чтобы из за сыновней глупости фирма своего представителя лишилась». Дело, изволите ли видеть, у нас мануфактурное, чистоты и глаза требует, а уж чей глаз пуще хозяйского сбережет? Ну, так вот и стал я недоучкой, купцом, вместо профессора! — закончил он свою речь далеко не веселым, как показалось Лике, смехом.