— Как знаешь, воля твоя. Надумаешь в киевский полк на службу пойти, всегда рады будем. Если б не ты со своими гусарскими перьями, перещелкали бы нас стрельцы, как бекасов на болоте. Кони и поклажа твоя все в целости. А с Темиром никому уже не говорить, зашибло его насмерть случайной пулей. Уже и похоронили в лесу. У них, у мусульман, положено до рассвета…

По лесной дороге, в сторону Ольгова, оставляя в мокром снегу глубокие черные следы, шли, сгибаясь под тяжестью огромных вязанок хвороста и сухостоя, два крестьянина. Хозяйка здешних угодий, опасаясь татарских набегов, настрого запретила прореживать ближний лес, чтоб не было через него проходу ничьим коням, и потому за топливом приходилось гулять за четыре версты к дальней роще, за которой проходил Курский тракт, пересекавшийся невдалеке с оживленным Свиным шляхом, что тянулся от пограничного Рыльска через Брянск и аж до самых Волховских берегов.

Оба добытчика жили в этих местах недавно. Иван, каневский черкас, сбежал на вольные здешние земли от непрерывных войн, чехардой сменяющихся панов и нескончаемых разбоев, в которых ляхи, пришлые московиты, браты-казаки и татары с крестьянской колокольни не отличались друг от друга ничем, кроме ругательств и молитв. Его спутник Касим, оседлый татарин из-под Астрахани, переселился на берега тихой речки Семь с двумя женами и пятью детьми. Точно так же, как и его украинский приятель, он оказался не в силах вытерпеть гнет воеводских оброков и набеги лихих донцов, меж которыми мирные земледельцы жили словно меж молотом и наковальней.

Лошадьми ни Иван, ни Касим пока еще не разжились, жили в одном общем доме, выделенном переселенцам ольговскими хозяевами и обрабатывали издольно барские земли. Можно было конечно и не батрачить, а взять себе в стороне от селения любое дикое поле, либо уйти вниз по Семи или Дону, да промышлять там охотой и рыбной ловлей, но безлошадному целину поднимать — дело почти немыслимое. К тому же гулящий человек, не приписанный к помещику, по здешним порядкам начисто лишен крепостного права и в случае войны или татарского налета никто его не пустит под защиту стен барского острога. Есть и такие, кому в гулящих вольготнее, чем в тягловых, но свобода для мирного человека, она ведь что выпущенное из рук дышло — куда повернет, того и ударит.

До последнего поворота, за которым кончался лес и начинались тянущиеся до самой деревни пойменные луга оставалось не больше чем полверсты, когда за спинами у черкаса с татарином послышался топот многих копыт. У обоих крестьян имелся собственный, — и немалый опыт встреч с такими проезжими отрядами, а потому хотели приятели от греха подальше в лес рвануть, но не смогли. С вязанками на плечах по кустам не поскачешь, а бросить хворост прямо на дороге — еще хуже будет: подумают неведомые всадники, что в лесу засада и враз отловят по ясным и четким следам, а потом, не разбираясь, перестреляют, как зайцев. Пусть уж лучше издалека их рассмотрят, с крестьян-то что взять? Понадеявшись на привычный украинско-татарский авось, Иван с Касимом сошли на обочину, и стали ждать, приготовились в случае чего, немедля согнуть спины в земном поклоне. Чем мельче начальник, тем больше любит, когда ему еще меньшие угождают.

Но едва глянув на появившегося из-за деревьев всадника, Иван едва со страху не напустил штаны. Судя по доспехам, это были не кто иные, как отлично знакомые по неспокойной каневской жизни коронные рейтары. И появление их здесь, в глубине курских лесов, могло означать лишь одно — круль польский пошел таки войной на московского царя…

Однак, вскоре выяснилось, что это не рейтарский отряд, а всего лишь один-единственный рейтар. Правда о пятиконь: на крепком дорожном коне скакал сам, а вслед за собою татарским походным цугом вел серого, как мышь, злющего боевого жеребца, за пышным хвостом которого трусили три лошадки попроще, хоть, конечно и не из крестьянских сивок, доверху нагруженные поклажей.

Всадник, поравнявшись с крестьянами, остановился. Сказать, что он был вооружен до зубов было все равно что назвать одетого голым. На боку у путника висела длинная богатая сабля, из-за пояса выглядывали рукоятки трех или четырех пистолей, а из седельной кобуры торчал приклад карабина. Броня же, в которую он был одет, похоже, стоила раз в пять больше, чем вся их деревенька. Приглядевшись к одному из вьючных коней Иван разглядел сверток из которого выглядывали длинные перья, и притороченную сбоку длинную пику… Сообразив, где он раньше видел такой доспех, Иван тихо охнул. Именно такие стальные нагрудники с выбитыми на них львами и грифонами носили грозные крылатые гусары, которые охраняли короля, лет восемь назад проезжавшего через его родной Маслов Брод.

Укрытый попоной холеный боевой конь, выбивая воду из-под снега, несколько раз стукнул копытом, злобно скосился на Ивана с Касимом и недовольно всхрапнул.

— Тихо, Генрик, стоять! — охладил его всадник и спросил, обращаясь сразу к обоим. — Чьи будете, селяне?

Как ни странно, но говор у заезжего гусара был здешний, русский, без польского щецканья и литовского зюканья

— Ольговские мы будем, ясновельможный пан, — отбив на всякий случай поклон, ответил Иван. Касим, последовав примеру приятеля, в три погибели согнул свою тощую татарскую спину, но в разговор встревать не рискнул.

— А до Ольгова отсюда далече будет?

— Недалече. Почитай, что с версту.

— Ну спасибо, сердешные. Вот вам на водку, — с ладони всадника в снег каплей упала серебряная монетка. — Ну а как там у вас вообще дела-то обстоят?

— Живем неплохо, ясновельможный пан, — еще раз сгибаясь, чтобы поднять подарок, ответил Иван. — После того как хозяйка с Черниговщины возвернулась, да управляющего в три шеи погнала, и вовсе вольготно стало.

— Кароший хазяйка, якши! — в надежде на новое вознаграждение решил вдруг вставить и свои пару слов Касим. — Сам приехал, шибко управлять стал и новый господин с собой привез. Чтобы новый господин был одет-обут, земля бедный татары дал, хата разрешил взять, пока своя еще нету, а оброк мала-мала берет, чтобы совсем бедный человек по мир не пустить…