При этих словах доселе добродушное лицо всадника перекосила гримаса такой неподдельной злобы, что Иван с Касимом отшатнулись, словно от вспыхнувшего костра. Теперь зеленые глаза загадочного гусара горели, как у рассвирепевшей рыси, а рыжие усы встопрощились, словно два беличьих хвоста.

— Новый господин, говоришь!? — рявкнул он так, что вьючные кони шарахнулись по сторонам. — И давно он у вас?

— Нет давно, — не понимая, что могло вызвать гнев щедрого бея, испуганно зачастил Касим. — Хозяйка уже не один сюда приехал. Всех на двор собрал, новый хозяин показывал на крыльцо. Говорил, что скоро мы все его слушать будем…

Не дослушав татарина, гусар, всполошив прятавшуюся на ели сойку, изверг из своей луженой глотки длинное цветистое ругательство, состоящее из польских, русских, татарских и еще каких-то незнакомых слов, дернул повод коня и увлекая за собой всю кавалькаду, быстро переведя лошадей на рысь, двинулся вперед по дороге. Последнее, что услышал Иван, были слова: "Ну так будет же им сейчас семейное счастье… "

Крестьяне взвалили на спины ношу и продолжили путь.

— Шибко джигит горячий, — тяжело дыша из-под вязанки, сказал Касим. — И чего рассердился, разве я плохо сказал?

— Да вот и мне непонятно, — согласился, отдуваясь, Иван. — Вроде бы и хозяйку он нашу знает, а вон как вдруг осерчал. Чем ему наш молодой хозяин не угодил?

— Молодой хозяин большой бей растет, — согласился Касим. — Прошлое лето, когда титька просил, кричал в горница так, так, что его мои девки из лесу слышали, когда ягод собирай. Сейчас ему третий годок, моя старшая, Агиля, которая в дом у хозяйки прислуживать, говорит, что маленький Ольгерд уже на коня просит его сажать, да кроме деревянный сабелька других забав и не знает…

Пожали Иван с Касимом плечами, насколько позволял навьюченный на загривки груз, и пошли дальше, в сторону дома, где их ждали по лавкам дети.

В 1658 году именным государевым указом и по представлению литовского приказа помещик Ольгерд из Рыльского уезда, как отпрыск Рюрикова рода, принесший присягу московскому самодержцу, был восстановлен в княжеском титле под именем Льговского-Трубецкого с межеванием ему вотчинных земель по левому берегу реки Семь. По вине переписчика городок Ольгов стал именоваться с тех пор Льговым, под каким именем и вошел во все разрядные книги.

28 июня 1659 года в битве под Конотопом ротмистр рейтарского полка, ранее обучавший воинскому искусству цесаревича Алексея Алексеевича, князь Ольгерд Льговский-Трубецкой во главе своей роты отражал удар многократно превосходящей татарской конницы и был тяжко ранен ногайской стрелой. После разгрома русской армии, принятый за мертвого, князь избежал плена и смог, пробираясь по лесам в одиночку, добраться до пограничного Путивля. Вернувшись в Льгов князь долго отходил от ран и более никогда не вернулся в строй. Остаток своей жизни он посвятил воспитанию единственного сына и обустройству вотчинных земель. Большую часть своего состояния и доходов он пожертвовал на строительство Дмитриевского монастыря во Льгове. По основании монастыря в 1669 году князь Льговский-Трубецкой постригся монахом, приняв иноческое имя Александр, преставился в 1670 году и был погребен на монастырском погосте.

Его сын, унаследовав титул, был принят на государеву службу и вскоре стал рындой с большим саадаком — главным телохранителем царя Алексея Михайловича Романова. С тех пор и вплоть до 1917 года князья Льговские-Трубецкие, согласно неписанной фамильной традиции, в военное время несли службу в действующей армии, а в мирное время в лейб-гвардейских полках.

В 1736 году князь Олег Льговский-Трубецкой во главе рейтарской роты армии Миниха участвовал в штурме Перекопа, затем прошел с войском до Бахчисарая, предавая Крым огню и мечу.

В 1764 году князь Андрей Льговский-Трубецкой вместе с поручиком Мировичем пытался освободить из Шлиссельбургской крепости последнего представителя прямой линии дома Романовых, правнука царя Алексея Михайловича, царевича Иоанна Антоновича.

Единственным офицером, который в ночь 12 марта 1801 года пытался противостоять заговорщикам, прорывавшимся в опочивальню императора Павла, был дежурный офицер князь Льговский-Трубецкой.

В дни декабрьского мятежа 1825 года молодого императора Николая Павловича бессменно охраняла рота, находящаяся под командованием князя Олега Льговского-Трубецкого.

В январе 1881 года, за два месяца до убийства Александра II, командир лейб-гвардии стрелкового Царскосельского батальона, князь Иван Льговский-Трубецкой подал в государственный совет памятную записку "О крайней необходимости спешного усиления охраны Его Императорского Величества при следовании по улицам Санкт-Петербурга, ввиду растущей опасности от бомбистов". Записка, по предложению министра внутренних дел, была оставлена без последствий. После гибели царя князь Иван был отправлен в отставку и остаток жизни безвыездно провел в льговском имении.