Шрифт:
— Ого, как ты можешь об этом даже думать?
— Повежливей, — сказал он и бросил кости. Как всегда. Я знал, что означали выпавшие числа, даже не глядя на счет, он — тоже, но его бы огорчило, если бы я не догадался, поэтому я объявил: «Удар по земле на третью базу, раннер [36] в „доме“, бэттер [37] на первой».
— Carajo! [38]
Он нахмурился в притворном ожидании.
36
В бейсболе — игрок, который, после того как он в качестве бэттера отбил мяч, должен обежать поочередно все три базы и вернуться в «дом».
37
В бейсболе — игрок с битой из команды нападения, отбивающий броски питчера в пределах боковых границ площадки. Бэттер должен так отбить мяч, чтобы дать возможность себе уже в качестве раннера и другим игрокам команды быстрее перебежать от базы к базе и достичь «дома».
38
Черт! ( исп.).
— Два аута, игрок на первой. У тебя один игрок между базами и один из раздевалки. Всплески гениальности еще будут?
— Не радуйся.
Он посмотрел на карточки игроков в руке; второй бейсмен [39] со слабым ударом, который так недолго пробыл в высшей лиге, что едва ли помнил об этом.
— Отбиваю, — произнес он.
— Он никуда не годится. Найди кого-нибудь, кто ударит за него, — предложил я.
— Отбиваю, — снова сказал он и бросил кости.
39
В бейсболе — полевой игрок, защищающий базу.
На этот раз я взглянул на выпавшие числа, но прежде чем объявить результат, пристально посмотрел на него. Он знает? Когда он догадался?
— Хоумран внутри поля, [40] — с каменным лицом объявил я и продолжил после соответствующей паузы: — По очку обоим игрокам. Ты выиграл четыре — три. Хорошо поиграли.
— Ура!!!
Он вскочил и исполнил на восточном ковре танец победителя, потрясая над головой кулаками.
Затем он посмотрел на меня, сияя от счастья, и его воинственность растворилась, сменившись знакомым улыбающимся обликом кумира, почитаемого по всему миру.
40
В бейсболе — удар, при котором мяч перелетает через всё игровое поле. В результате такого удара сам бэттер и все игроки атакующей команды, находившиеся в этот момент на базах, приносят своей команде по очку.
— Кто сказал, что Бога нет? — спросил Пий XIII, верховный понтифик, епископ Рима, преемник святого Петра, правитель миллиарда католиков.
Мы находились в большой прямоугольной комнате на четвертом этаже длинного палаццо эпохи Ренессанса, примыкавшего к площади Святого Петра и известного под названием Апостольский дворец, потому что там проживают папы. Большей частью дворец отделан мрамором, увешан гобеленами, а в коридорах раздается гулкое эхо, но о шестнадцатом веке напоминали только величественные размеры комнаты и распространившийся по всему Ватикану затхлый запах, балансировавший на грани святости и сырости. Комната была обставлена уютными диванами и креслами, устлана чудесными старинными коврами, а стены украшала яркая живопись в стиле na"if. [41] Все помещение было хорошо освещено, что позволяло читать, а еще там были большой камин, видеомагнитофон и телевизор, подключенный к расположенной на крыше и принимавшей сигналы из любой точки мира спутниковой антенне-тарелке.
41
Наивное искусство.
Рикардо Санчес де Арельяно, которого все называли Треди, — правда, только за глаза — являлся полноправным хозяином этой комнаты. Рост его превышал сто восемьдесят сантиметров, и весил он килограммов на десять больше, чем во времена нашей первой встречи, когда он был молодым епископом, нарушителем спокойствия, хотя и я был таким же, о чем он хорошо помнил. Копна седых волос оттеняла бездонность его черных глаз. Он мог бы стать богатым фермером, как его отец, или бизнесменом, политиком, даже киноактером, но стал сначала священником, потом монсеньором, епископом и затем кардиналом; казалось, титулы следовали один за другим без остановки. А потом случилось невероятное: из Сикстинской капеллы повалили клубы белого дыма, и он стал первым папой-латиноамериканцем. Он был моим другом и даже гораздо больше, чем просто другом.
Треди жестом предложил мне сесть на диван перед камином и вручил такой же, как у него, стакан, куда положил два кубика льда и налил немного живительного золотистого рома. Я пригубил.
— Бабанкур, [42] — произнес я в нос, что могло сойти за гаитянский вариант французского.
Он улыбнулся:
— Mais oui. [43]
— Зови меня Рико, — сказал он тогда в Майами, в тот далекий день. — Зови меня Рико и не вставай на пути предназначенных мне неприятностей, что бы там ни было.
42
Гаитянский ром.
43
Да, конечно ( фр.).
Итак, я был его охранником и звал его Рико даже после того, как Рико встал на пути моих неприятностей, а я — на пути его. Все годы, пока он носил красную кардинальскую шапочку, он был для меня Рико, но теперь, когда он единственный в Ватикане носит белые одежды, когда его окружают лизоблюды, целыми днями нашептывающие «Ваше святейшество» и «святой отец», я чаще всего бормочу что-то невнятное.
— Как дела, брат Пол? — спросил он, потому что его это действительно волновало. Черные глаза пронзили меня глубже любого рентгена.
— Нормально.
— Хочешь, тебя рукоположат в сан? Хочешь стать священником и играть в команде шишек?
— Спасибо, нет.
— Хочешь щеголять в рясе и вернуться в реальный мир?
— Нет, даже и не думал.
Мы подтрунивали друг над другом. Он спросил о моих занятиях, о том, как я управляюсь со своими семинаристами. Я спросил о его младшем брате, паршивой овце семьи Арельяно, безобидном бездельнике, проживавшем где-то на Карибах.
— От Бобби есть известия? Все болтается по дайвинг-центрам?