И вдруг Юрий резко развернул газету, расправил скомканную страничку со статьей Ал. Фавитова и уставился на мертвое женское лицо с крупными, четкими чертами, в которых было что-то восточное.

Бредовая догадка, этого не может быть! Он вгляделся в фотографию – и показалось, что его крепко саданули кулаком в солнечное сплетение.

Женщина, уснувшая последним сном рядом с Саней Путятиным… Жанна Львова… да это ведь та самая холодноватая, молчаливая соседка Юрия по рейсу Москва—Амман, похожая не то на китаянку, не то на грузинку, с этими ее серьгами в виде золотых корабликов, которые при каждом движении путались в тугих лоснящихся черных кудрях.

Да, они не уходили и не собирались уходить…

– Ну что, будешь молчать, как Зоя Космодемьянская? – с усталыми интонациями спросил «Адидас». – Зря ты это, бабка, чес-слово, зря. Я человек, конечно, не злой, но ты меня доведешь. А ну-ка!

Он кивнул напарнику, и подушка снова налегла на лицо Варвары Васильевны. Теперь она была готова к этому и успела глотнуть воздуха. Но «Адидас» следил внимательно и так сильно ударил ее в живот, что весь набранный ею воздух вырвался из легких.

Это было куда хуже, чем в первый раз. Задыхаясь, она грызла подушку, а «Адидас» бил ее в живот – резко, точно, больно.

«Ну, все! – вдруг словно бы выкрикнул кто-то в голове. – Умираю!»

И в этот миг подушку отняли от ее лица, Варвара Васильевна со всхлипом втянула воздух – и слезы хлынули из ее глаз.

Она не плакала слишком долго, может быть, несколько лет, чтобы их можно было просто так остановить. Унижение, ужас, боль, ненависть – все смешалось в этом потоке, но чуть ли не самым мучительным было то, что эти слезы видят ублюдки, пришедшие ее мучить: они могут подумать, будто Варвара Васильевна плачет в расчете на их жалость…

Даже если бы их можно было разжалобить, она не стала бы плакать перед ними! А жалости-то у них как раз и не было.

– Ну, дозрела? – спросил «Адидас». – Где медальки? Я тебя внимательно слушаю.

Варвара Васильевна захлебнулась рыданием, но ничего не сказала.

«Адидас» брезгливо передернул плечами, поглядев на ее залитое слезами лицо, потом вцепился в ее короткие седые волосы, повернул голову и несколько раз сильно, больно тиранул о сбившуюся простыню. Это он вытирал ей слезы, и через секунду стало понятно, зачем.

Второй грабитель – он был пониже ростом, чем «Адидас», но тоже отнюдь не «шкет», – вынул из кармана моток пластыря и ловко обмотал его вокруг головы Варвары Васильевны, залепив ей рот. Значит, они вытерли ее мокрое лицо, чтобы пластырь держался крепко, не отклеивался.

И пластырь прилип что надо…

– Значит, так, – сказал «Адидас». – Не хочешь по-хорошему – будем по-плохому. Только имей в виду: мы этого не хотели, ты нас сама вынуждаешь. Сейчас будет больно… а может, приятно, это уж зависит от степени твоей испорченности.

«Да что это за дом? – с ненавистью подумала Варвара Васильевна. – Глухая ночь, а тут ногами топочут, голоса мужские раздаются, свет горит… Неужели никто не заметит ничего неладного, не вызовет милицию?!»

Не заметит, не вызовет. Это вам не 30—50-е годы, когда все друг с друга глаз не спускали. Плохо было, теперь говорят. Доносительство господствовало. Права человека нарушались! Эх, как было бы кстати, если бы сейчас какой-нибудь доноситель нарушил права этих двух ублюдков…

Но Варвара Васильевна знала, что никто не придет, никто не спасет.

– Посмотри сюда, – приказал «Адидас», а когда Варвара Васильевна не послушалась, ударил ее кулаком, да так, что новый крик боли потонул в груди, задавленный пластырем, только судорога свела тело. – Посмотри, я сказал! И знай: меня надо слушаться! Поняла? Смотри, ну!

Она открыла залепленные слезами глаза. «Адидас» что-то держал в руках… Сначала Варваре Васильевне почудилось, будто она видит отрезанную часть мужского тела, но через мгновение она поняла: это механическая игрушка, о них теперь даже в газетах пишут. Подделка под мужской орган.

Спазм отвращения стиснул горло.

Надо отдать должное «Адидасу»: он внимательно наблюдал за реакцией Варвары Васильевны. И если бы не успел зацепить ногтем полоску пластыря и рвануть ее, она, наверное, погибла бы уже в следующее мгновение, потому что все нутро вывернулось наружу. Она задохнулась бы от рвоты, но вот пластырь сорван, она может повернуться, свеситься с кровати…

Ее выворачивало наизнанку. Второй грабитель едва успел отпрянуть, иначе все вылилось бы ему на ноги. Он стоял в углу и негромко ругался.