долой речи, всякие речи, направленные против утвердившегося положения вещей : долой предписываемое законом безмолвие, долой пережитки и устарелые обычаи : разом порвем с догмами и официальными точками зрения : с властным окриком отца, мужа, начальника, племенного совета : говори свободно, не стесняйся в выражениях, будто вырываешь из глотки змею, вцепившуюся зубами в твои внутренности : пусть льется гибкая, гортанная, хрипловатая, тягучая речь : язык подвешен во рту свободно, он поднимается, растягивается, снует туда-сюда, становится острым : речь — это вермишель, бесконечная нить, серпантин, как в известном фильме Чарли Чаплина : рассказывать, лгать, повествовать, выплескивать все, что накопилось в мозгу, в утробе, в сердце и а прочих органах : говори взахлеб час за часом : изрыгай мечты, слова, истории, пока не почувствуешь, что ты пуст : это литература, доступная неграмотным, женщинам, простакам, дурачкам : а сколько людей испокон веку были лишены возможности рассказать о своих мечтах и бедах : их уделом было молчать, таиться, общаться шепотом или с помощью знаков : а здесь тебя защищает всеми признаваемая ничья земля : что возьмешь с хуглара, который порицает, осуждает смехом : у такого оратора нет ни кафедры, ни трибуны, ни амвона : они все будто в исступлении, эти шарлатаны, обманщики, говоруны, рассказчики

смеркается : когда ярмарочная площадь пустеет, уходят танцоры, музыканты и рапсоды, они в буквальном смысле слова уносят музыку в другие места : расходятся кружки, толпа шевелится, как потревоженный рой пчел : и появляются пустые пространства, люди встречаются и расходятся на обширной и темной эспланаде : женщины, опустив головы, терпеливо ждут, присев на корточки, запоздалых актов милосердия : другие потихоньку промышляют, знаками зазывая мужчин, приглашая на свидание : товары убираются в глубь ларьков и палаток, яркие керосиновые лампы зазывно светят в новых местах встреч и собраний : вот передвижные харчевни, в плите пылает огонь — время ужина : пахнет жареным и разными пряностями, тмином, мятой, которую добавляют в чай, эти запахи возбуждают аппетит, зовут прохожих к трапезе

волшебный фонарь рекламирует злачные места : на экране иллюстрации к старому изданию «Тысячи и одной ночи» — купцы, альфак'u, ремесленники, мальчики из аптеки, ученики мусульманских школ на фоне дымящихся котлов, вертелов с кусками мяса, чадящих сковородок, корзин с фруктами, груд маслин на блюдах, мисок с ярко-красным салатом — изображение четкое и ясное, сразу бросается в глаза : восприятие мира через образ Шехерезады или Аладдина : вся площадь стала книгой, чтение которой заменяет реальность

все опустело : закрытые киоски, следы праздника, гонимые ветром бумажки, мусор, кожура фруктов, бродячие собаки : нищие спят, облокотившись на колени и надвинув капюшон бурнуса — только принижают славу этого атрибута арабского могущества

текст читаем по палимпсесту : он каждый день выгорает, и на нем пишут заново, и так много лет : неразборчивые знаки неизвестно какого послания : если исходить из представления о пустом пространстве, получится тьма, пустота, ночная тишина и все еще не исписанный лист

В недавно вышедшей из печати посмертной книге очерков «Поэзия и литература» Сернуда пишет о поэтах и прозаиках — представителях модернизма и поколения 1898 года: «Прошло более полувека с тех пор, как увидели свет первые книги упомянутых писателей, и между ними и испанским обществом разверзлась пучина кровавых, ужасных событий последней (пока еще последней) гражданской войны. Окидывая взглядом жизнь этих писателей во всей ее трагической перспективе, мы можем сегодня судить о том, как воспринималось современниками их творчество до войны и после нее. Случай для испанской литературы исключительный: творчество всех этих писателей в целом всегда вызывало и продолжает вызывать одни лишь хвалебные отклики, надо сказать, достаточно опрометчивые, ибо никто не пожелал задуматься над тем, что в пословице, предостерегающей нас: „Не все то золото, что блестит“, может содержаться доля истины. Истины, которую по всей видимости, подтвердит беспристрастное изучение наследия некоторых из этих писателей, где явного блеска золота не наблюдается (речь здесь не идет, разумеется, о произведениях Ортеги-и-Гассета или X. Р. Хименеса)… Да и мало сказать „хвалебные отклики“, уместнее было бы говорить о „восхищении“ и даже о „преклонении“, намекая на лавры, которыми беспрестанно венчают представителей модернизма и поколения 1898 года читатели и критики. Несмотря на то, что никого из них, за исключением Асорина, уж нет в живых, а их эпоха и время, описываемое ими в своих произведениях, давно отошли в прошлое, до сих пор нет никаких признаков той неизбежной, вполне естественно следующей за первой реакцией читателей историко-эстетической переоценки ценностей, которая в конце концов приводит к забвению писателей и произведений, не принадлежащих уже нашему обществу, нашему времени (не будем здесь упоминать о других, более субъективных причинах и механизмах подобных переоценок). Ничего похожего у нас не наблюдается: налицо по-прежнему одно лишь всеобщее преклонение» [273] . Прошу извинить меня за столь пространную цитату — она вызвана тем, что наблюдение, сделанное Сернудой, равно как и сам феномен, подмеченный им, имеют для нас большое значение. Безраздельное поклонение, которым окружены сегодня фигуры представителей модернизма и поколения 1898 года, в конечном итоге не только является неоправданным, но и оказывает неблаготворное, парализующее воздействие на критический анализ, следующий, как правило, за появлением и утверждением нового поколения писателей с проблемами, стремлениями и заботами, отличными от тех, что волновали их предшественников. Вокруг этих фигур — как вполне понятный ответ на атаки допотопной, но еще очень активной испанской реакции — создался настоящий религиозный культ: целая плеяда божеств, полубожеств и святых занимает в нашей скудной, убогой культурной жизни господствующие позиции. Слово «учителей» имеет силу закона, а интеллектуальная задача последователей (или, точнее, «эпигонов» и «инквизиторов») все больше сводится к простому комментированию и распространению священных текстов. Всякое отклонение превращается ipso facto [274] в ересь, всякая критика — в свяготатство [275] . Догматизм и конформизм в области политико-социальной, насаждаемые правящим режимом в течение двадцати пяти лет, привели к возникновению среди большей части оппозиции как бы зеркально отраженных догматизма и конформизма в области интеллектуальной. И результат сегодня налицо: никогда еще, начиная с XVIII века, испанская критика не представляла собой столь жалкого зрелища, не была столь робкой и скудной; никогда не звучало у нас так много перепевов и повторений старого — и так мало голосов самобытных; никогда еще не наблюдалось так много напускной уверенности — и так мало истинной страсти, так много эрудиции — и так мало изобретательности, так много божеств, полубожеств и святых — и так мало идей новаторских, смелых; так много уважения к писателям и их произведениям — и так мало писателей и произведений, действительно заслуживающих уважения.

Корни этой противоестественной ситуации необходимо искать в исторических невзгодах, выпавших на нашу долю. Позорные и вместе с тем трагические события гражданской войны привели к созданию в духовной жизни испанского общества своеобразного вакуума, явившегося закономерным следствием эмиграции из страны большей части интеллигенции тех поколений, которые сформировались в годы диктатуры Примо де Риверы и Второй республики. Всех их объединяло неприятие ценностей модернизма и поколения 1898 года, критическое к ним отношение, проистекавшее из различий во взглядах на жизнь вообще и на литературу в частности.

(Поэты поколения 1925 года [276] — самая талантливая плеяда поэтов за всю историю испанской литературы со времен Золотого века — полностью избежали влияния Унамуно и, несмотря на все уважение к Мачадо, испытали лишь незначительное влияние последнего. Воспитанные на культе «чистой поэзии» X. Р. Хименеса, они постепенно отходят от нее в 30-е годы: Альберти — проникнувшись боевым революционным духом, Салинас — после публикации «Тебе поющего голоса», Сернуда и Лорка — в поисках нового поэтического кредо, отличного от того, которое было у Хименеса и Ортеги. Отход от «чистой поэзии» Гильена и Алейсандре относится уже к послевоенному периоду.) Вакуум этот пытались заполнить те, кто остался в Испании, что, как мы увидим, привело — в качестве реакции на бескультурье, насаждавшееся официальными кругами в те годы, — к несколько искусственному преклонению перед представителями 1898 года (несмотря на малозаметную, более чем скромную роль, которую играло большинство из них в мрачный период с 1936 по 1939 год).

Намерение по сути своей благородное: в то время, когда культура наша была искалечена, а историческая связь с прошлым прервана силой оружия и по прихоти тех, кто с его помощью стремился возвести на престол ничтожных кумиров, восстановление мостов, связывающих нас с нашими вековыми традициями, представлялось не только желательным и своевременным, но и совершенно необходимым. Нападки режима на представителей поколения 1898 года совершались во имя того самого «призрачного завтра», которое предрекал Мачадо и под чисто испанскими по духу своему лозунгами: «Смерть интеллигенции!», «Да здравствует смерть» [277] . Защищая их наследие, последователи поколения 1898 года в то же самое время защищали наше будущее, создавали условия для появления новой культуры, которая, вобрав в себя старые традиции, привела бы к появлению нового поколения, способного глубоко понять проблемы нашего общества, нашего времени. Отстаивая культуру вчерашнюю, они отстаивали также культуру будущего, облегчали нам критический анализ, который позднее позволил бы нам заявить о своем существовании и мировоззрении.