У меня были серьезные причины, чтобы безропотно согласиться на карьеру юриста: неодолимое желание путешествовать, увидеть мир, вырваться за пределы Испании, породило во мне странную, нелепую мысль стать дипломатом. В те времена, когда иностранный паспорт, дающий возможность покинуть полуостров, был ревностно охраняемой привилегией избранных, профессия дипломата, словно чудесная панацея, словно «сезам, откройся», позволяла жить среди людей других наций, познакомиться с другими странами, своими глазами увидеть далекие земли, о которых я узнавал в детстве из рассказов дядюшки Леопольде и со страниц чудесной «Географии в картинках». Любая страна казалась мне лучше моей родины, и, бессознательно повторяя опыт Бланко Уайта [351] , покинувшего Испанию полтора века назад, я предчувствовал, что изгнанничество было бы для меня не наказанием, а подарком судьбы. Хотя мне совершенно не свойственны хладнокровие и умение приспосабливаться к обстоятельствам, необходимые дипломату, причины моих юношеских устремлений понять очень легко. С гордостью я представил на суд родных окончательный проект своего будущего: стать вторым Полем Мораном [352] — блестящим, изысканным, образованным, в совершенстве владеть языками и сочетать занятия литературой со светским игом дипломатической службы. При этом незнание других языков, кроме испанского, ничуть не смущало меня: я изучу их. Вооруженный юношеской категоричностью, я рвался в бой и собирался освоить множество дисциплин, не принося в жертву свое неискоренимое пристрастие к литературе.

Когда я впервые попал в университетские аудитории и дворики, у меня совсем не было друзей: немногие школьные приятели учились на других факультетах, а я усердно штудировал законы и право со студентами, которые не вызывали желания узнать их поближе. На лекциях по истории и литературе тоже не оказалось ни одного знакомого лица. Но именно благодаря этому изначальному одиночеству я с первых дней с головой ушел в учебу. Занятия на двух факультетах, сложности с расписанием, невозможность посещать все курсы вскоре поставили меня перед выбором: я решил усердно изучать юриспруденцию, а на остальных лекциях присутствовать в качестве вольнослушателя. Этот выбор, без сомнения, объясняется тем, насколько однообразно и примитивно преподавали литературу. Мое собственное увлечение было глубоким и серьезным, поэтому я боялся, что, наслушавшись пустых и глупых речей, возненавижу то, для чего появился на свет, изменю своему истинному призванию. Уж лучше изучать скучные, но безвредные материи, думал я, если в будущем они могут помочь поступить в дипломатическую школу, чем понапрасну тратить лучшие годы на бессмысленные занятия по литературе, обрекая на гибель свой писательский талант. За исключением курсов Висенса Вивеса [353] и некоторых других преподавателей, чьи предметы не входили в круг моих интересов, историко-филологическому факультету того времени нечем было питать умы и души студентов. Опустошительные последствия гражданской войны сказались и на уровне университетского образования. Когда я поступил на первый курс, после войны прошло уже девять лет, но во главе кафедр оставались бездарности и приспособленцы, чья карьера объяснялась не широтой познаний, но верностью славным идеалам «движения» [354] или способностью спины гнуться как можно ниже. Та же мрачная картина ожидала и студентов юридического факультета, но мне это было безразлично. То, что я слышал или мог услышать в аудиториях, скользило мимо меня, едва задевая, словно нечто чуждое, далекое. Предпочтя брак по расчету несчастной любви, я пользовался правом смотреть на вещи со стороны, с холодной бесстрастностью праздного наблюдателя.

Тем, кто не удостоился сомнительной чести обучаться в испанском университете конца сороковых, когда после крушения надежд, пробужденных победой союзных войск, студенческие волнения практически сошли на нет, совершенно невозможно представить, какое жалкое существование влачили погруженные в спячку высшие учебные заведения. Испанская федерация студентов была уже далеким воспоминанием, попытки восстановить ее оказались тщетными: постепенно большая часть членов организации оказалась в руках полиции, практически она перестала существовать. В сорок восьмом году на юридическом факультете никто из студентов не решался даже без свидетелей заговорить о политике, за исключением какого-нибудь эксцентричного монархиста Сенильосы и кучки крикливых фалангистов, открыто разглагольствующих о Хосе Антонио и его пресловутой преданной революции [355] . «Опус деи» [356] вербовал приверженцев и симпатизирующих, некоторые старые знакомые, среди них старший сын тети Росарио, уступили его настойчивой осаде и недоверчиво смотрели на тех, кто не желал стать под знамена церкви. Открыто признаться в религиозном агностицизме значило вызвать всеобщее возмущение, и, как я вскоре обнаружил, никто из моих однокурсников не осмеливался затронуть эту тему. Единодушный на первый взгляд конформизм в вопросах религии, морали и политики осуждал любое проявление инакомыслия как вызов либо странную прихоть, достойную наказания или презрения. Молчаливые противники общего мнения, обнаруженные мной позднее, — почти все они были приверженцами «каталонизма» — в некоторых вопросах иногда принимали сторону большинства: я прекрасно помню, как однажды позволил себе шутку в адрес медоточивого папы Пачелли [357] и едва увернулся от истеричного пинка Альберта Манена [358] . Студенты старших курсов, которых волновал политический и интеллектуальный климат в стране, такие, как Кастельет, Марсаль, Ревентос или Мануэль Сакристан, заканчивали или уже закончили свои занятия философией и юриспруденцией. Альберто Олиарт, аккуратный, скромный, всегда улыбающийся, коллекционировал собственные почетные грамоты. Хиль де Бьедма делал первые шаги в литературе и собирался пополнить свои знания, обучаясь в Мадриде, чтобы потом поступить на дипломатическую службу. Карлос Барраль, еще не носивший броский плащ, придававший ему идеальное сходство с героем «Мести дона Мендо» [359] , уже тогда много пил и писал стихи. О Габриэле и Жоане Ферратэ я услышу только несколько лет спустя. Мой и последующие выпуски скудного послевоенного времени, вероятно, были самыми безликими и серыми: последние угольки сопротивления угасли, оставив после себя дым и пепел обманчивого покоя, а первые искры молодежного бунта еще не вспыхнули. Печальный опыт школьных лет повторился в университете: в отсутствие настоящих учителей и наставников, а также нужных книг и материалов, недоступных из-за цензуры или варварского незнания языков, мое образование носило случайный характер, проходило кое-как, в основном благодаря встречам, чтению, беседам за пределами университетских стен. Самоучка по вине обстоятельств, я пытался своими силами образовать себя, достигнуть определенного уровня культуры. Последствия беспорядочного, убогого образования будут проявляться вплоть до моего тридцатилетия, и избавиться от них я смогу лишь в тот день, когда вдали от Барселоны и Испании пересмотрю нормы и ценности, определявшие до того мою жизнь, сняв розовые очки и отрешившись от предрассудков, которые неизбежно навязывает любая идеология и система.

Когда совсем недавно в связи с публичным чтением «Макбары» я вновь оказался в коридорах и аудиториях университета, прошелся по внутренней галерее факультетского дворика, моя память с трудом высвободила из пестрой сумятицы образов воспоминания о пребывании в этих стенах нервного, беспокойного и ранимого юноши, чье снисходительное и ироничное отношение к окружающим — вызванное лишь желанием скрыть природную застенчивость — нередко вело к тому, что он досаждал им своим всезнайством и дерзким остроумием. Любопытно, что у меня не сохранилось ни одной его фотографии, словно моя нынешняя отчужденность и бессознательное желание отречься от всего, что я тогда думал и делал, заставили уничтожить все доказательства нашего сходства. Но как ни трудно мне сейчас узнать себя в этом юноше, я понимаю: он — это тоже я. Должно быть, его образ много лет жил своей, независимой от меня, жизнью, сохраняясь в памяти тех, с кем я давно расстался, — так священный дар чудотворца продолжает властвовать над сердцами людей даже после того, как сотворенный ими кумир с удивлением осознает, что сам давно уже утратил веру в свое божественное предназначение.

Ботинки — черные. Цвет костюма-тройки — бежевый или жемчужно-серый. Облегающее пальто и перчатки того же цвета — как подобает будущему дипломату. Молодой человек, остановившийся на минуту в галерее университетского дворика, погруженный в себя, безразличный к шумному веселью товарищей, держит в руке портфель, набитый учебниками, тетрадями, конспектами вперемешку с романами и пьесами, изданными в Буэнос-Айресе. После окончания школы им овладела настоящая страсть к чтению. Его любимые авторы — Унамуно и Уайльд. Первый научил юношу задавать себе вопросы, побудившие к наивным поискам смысла жизни. Второй — сарказму и иронии, смелым парадоксам — искусству, которым должен владеть causeur [360] . Католицизм, мораль, духовенство — любимые цели его метких стрел. Его дерзость шокирует. Он завоевывает симпатии немногих и неприязнь большинства. Тщеславные устремления юноши благодаря оригинальности и тонкости ума выделиться из обшей массы становятся реальностью — он рьяно принимается за учебу и с самого начала оказывается среди лучших. Не без гордости он открывает своим коллегам, что пишет романы и в свободное время начинает изучать французский.

Смутное воспоминание о первых шагах в университете твоего двойника, сделанных тридцать пять лет назад, повергает тебя в изумление, которое, наверное, испытал бы маститый университетский профессор, специалист по Кальдерону или досокритикам, если бы, проходя возле ближайшей к своему дому станции метро, взглянул на ряды рекламных плакатов и узнал бы себя в улыбающемся юноше с усиками, призывающем покупать натуральный протеиновый шампунь или белоснежный, мягкий, ласкающий кожу пенистый крем для бритья. Сомнамбулизм? Помрачение рассудка? Кошмарный сон? Скорее, печальная невозможность поверить, что ты был полней противоположностью тому, что есть сейчас. Глухие сомнения в реальности существования далекой и нелепой юности обуревали тебя, пока ты медленно шел к аудитории, где через несколько минут должен был начать чтение своего романа.

За время моего отсутствия многое как-то незаметно изменилось: Луис закончил школу, поступил в университет, где изучал право и сблизился со студентами, интересовавшимися политикой и культурой; Хосе Агустин, вернувшийся с военной службы в Маоне, устроился на работу к писал книгу стихов «Возвращение» в надежде на премию «Адонайс»; у Марты появился жених — темная и загадочная личность: его невразумительная фамилия не нравилась отцу, помешанному на генеалогии. За глаза он называл неугодного жениха не иначе как «это безымянное существо» и не скрывал своих опасений относительно его возможного еврейского происхождения.

Однако изменения произойти не только дома, но и в университетских кругах, в среде интеллигенции. Мой старший браг, устроившись юристом в одну частную контору, возобновил знакомство с писателями и деятелями культуры, группировавшимися вокруг журнала «Лайе»: Сакристаном, Кастельетом, Барралем, Габриэлем и Жоаном Ферратэ. Теоретически это издание зависело от Отделения пропаганды Фаланги и поэтому не подвергалось цензуре. Используя личные контакты сотрудников отделения со службой цензуры, наши друзья проникли в комитет редакции. Благодаря их деятельности направление журнала в корне изменилось: он стал ареной бурных дискуссий, в которых очень осторожно, но достаточно открыто критиковались застой, оскудение и убогость культурной жизни Испании. Статьи и очерки о выразительных средствах языка и повествовательных приемах американского романа чередовались с короткими, но едкими и беспощадными заметками о прислужниках и позерах, восхваляемых официальной прессой.