То лето в мире сделалось летом всеобщей любви.

Как и следовало ожидать, красота Бунньи стала тускнеть на глазах: волосы утратили блеск, зубы гнили, кожа огрубела, тело приобрело нездоровый кислый запах, а объемы — ее объемы росли с каждой неделей, день ото дня, буквально час за часом! Голова у нее гудела от пилюль, легкие задыхались от опиумного угара. Вскоре она даже перестала делать вид, что занимается, к тому же она и в Пачхигаме всегда была ленивой ученицей. Пандит Мудгал развлекался со своим «цыпленочком», а этажом выше в перманентном химическом угаре, с набитым едой животом пребывала Бунньи. Ее поставщику Эдгару Вуду иногда приходила в голову мысль, не является ли ее странное стремление к саморазрушению сознательной попыткой себя уничтожить, но, по правде говоря, ее душевное состояние не интересовало его в такой степени, чтобы над этим задумываться серьезно. Его занимало другое, а именно скоро ли посол утратит к ней интерес. Макс продолжал посещать ее еще довольно долго после того, как она переступила тот порог, который Вуд про себя назвал «порогом отвращения». «Спать с ней — все равно что не просто лежать, а совокупляться с провонявшим пенопластовым матрасом», — брезгливо фыркая, думал он. По словам вездесущего «цыпленочка» Мудгала, которому Вуд платил за информацию, послу нравилось, когда в постели Бунньи пускала в ход зубы и длиннющие ногти. Вуд, как и многие, прочел весьма откровенные мемуары Макса о его военных приключениях. «Как странно! — думал он. — Знаменитого антифашиста, оказывается, до сих пор возбуждают сексуальные пристрастия нацистки Урсулы Брандт, той самой „Пантеры“, которую он трахал на благо Сопротивления. Как странно, что этой раздувшейся кашмирке суждено стать звеном, замыкающим некий сексуальный цикл, — ведь он продолжает спать с ней даже после того, как она утратила всякую привлекательность».

И все же разрыв состоялся. Посол перестал навещать Бунньи.

— Это не может продолжаться, — объявил он Вуду. — Проследи, чтобы о бедняжке позаботились. Господи, в какую развалину она себя превратила!

Когда человек Власти бросает наложницу, она попадает в положение младенца, оставленного на произвол судьбы среди волков. Судьба Маугли, которого приняла волчья стая, не типична, подобные истории, как правило, имеют другой конец. Распростертая на стонущей под ее тяжестью постели, задыхающаяся от тучности Бунньи увидела, что в комнату без стука, без единого слова, с хищным блеском в глазах, как коршун, почуявший падаль, входит Эдгар Вуд, и поняла, что ее час настал. Пришла пора раскрыть свою тайну. Эдгар Вуд выслушал известие о ее беременности и вынужден был признать, что его провели, причем сделали это мастерски. Он явился с тем, чтобы заявить об аннулировании «Соглашения», дать некую сумму наличными, снабдить «билетом в вечность» в виде запаса наркотиков и предупредить об опасностях, грозящих ей при попытке шантажа; он пришел, отбросив всяческие церемонии, потому что дело, порученное ему, было грязным делом, потому что у того, кто все это сотворил, недостало совести явиться сюда лично. Он пунктуально приносил ей каждый день контрацептив, смотрел, как она кладет в рот таблетку, как запивает ее водой, но она его все-таки одурачила. Вероятно, заталкивала за щеку, где у нее всегда лежал шарик табака. Теперь она вынашивает ребенка посла, и, судя по всему, срок беременности уже очень большой. Из-за тучности это было незаметно, и где-то под слоями жира теперь лежало дитя. Об аборте думать поздно, на столь большом сроке риск был слишком велик.

— Поздравляю, — произнес Вуд, — ты нас перехитрила.

— Я хочу его видеть. Пусть придет немедленно, — ответила она.

По одной из версий легенды о танцовщице Анаркали, император Акбар сам явился к красавице и убедил ее в том, что ее связи с принцем следует положить конец. Он велел ей сказать Селиму, что она его больше не любит, тогда он оставит ее и исполнит свое великое предназначение — станет императором. И Анаркали поступила точно так же, как Виолетта из «Травиаты», которая, следуя уговорам Жоржа Жермона, отца своего возлюбленного, бросила Альфреда, — она согласилась. Но Бунньи уже давно перестала быть Анаркали: она утратила красоту и больше не могла танцевать, да и посол не чей-то там сынок, а сам человек Власти. К тому же Анаркали не была беременна. Легенда есть легенда, а жизнь — она и есть жизнь, со всей ее жестокостью и непривлекательностью, и ее не загримируешь под красивую сказку. Макс Офалс появился в розовой спальне той же ночью. Он стоял в темноте над ее постелью, чуть наклонившись вперед и придерживая обеими дрожащими руками соломенную шляпу. Он так до сих пор и не привык к шокирующему виду ее раздувшегося, китообразного тела. Но еще более шокирующим было осознание того, что росло и развивалось там, внутри этого тела. Там его дитя. Его первое в жизни, единственное дитя.

— Чего ты хочешь? — тихо спросил он, пока черные мысли и необузданные чувства носились и бушевали на улицах и площадях его внутренней крепости.

— Хочу сказать все, что думаю о тебе, — прозвучал ответ из темноты.

Ее английский стал вполне сносным, так же, как и его кашмири. В моменты близости они даже забывали, на каком языке общаются, оба языка смешивались в один. По мере охлаждения они снова стали говорить каждый на своем. Так случилось и теперь. Но они прекрасно понимали один другого. Он знал, что будет брань, и он ее получил. Пустые угрозы, обвинения в предательстве — все это он предвидел заранее.

— Взгляни на меня, — говорила она. — Это ведь твоя работа, это все ты. Ты взял красоту и сотворил страшилище, и от этого страшилища у тебя будет ребенок. Смотри на меня: я живое воплощение твоих деяний, я — живой образ твоей так называемой любви, твоей гибельной, самодовольной, алчной любви. Гляди на меня. У твоей любви лицо как у ненависти. Я никогда не говорила о любви. Я была честной с тобой, а ты… ты придал мне обличье своей лжи. Это не я, не я. Это ты!

Затем он услышал другой, но давно знакомый мотив:

— Я должна была знать, что ничего хорошего не получится, нельзя было связываться с жидом. Мне следовало помнить, что жиды — наши исконные враги.

Прошлое всколыхнулось в нем, и перед глазами возникли и пропали тысячи погибших евреев. В следующий момент все вернулось на свои места. Нет, не вернулось, а перевернулось: сейчас жертвой был не он; сейчас она, а не он, имела полное право причислять себя к пострадавшим.

— Я, по крайней мере, никогда не говорила, что люблю тебя, — меж тем продолжала она, — я сохранила любовь для мужа, хотя мое тело обслуживало тебя, жидюга. Погляди, что ты сделал с телом, которое я тебе отдала. Но сердце мое осталось при мне.

— Выходит, ты никогда не любила меня, — произнес он, понурив голову, и тут же сам понял, насколько фальшиво и лицемерно это звучит. А она засмеялась и язвительно спросила:

— Разве крыса может любить змею, которая ее пожирает?

От силы ненависти, клокочущей в ней, от безжалостной точности сравнения его передернуло.

— О тебе позаботятся. У тебя не будет ни в чем недостатка, — сказал он и пошел к выходу, но у самых дверей обернулся и добавил: — Когда-то я любил крысу. Может, это ты та змея, которая ее сожрала.

Скандал разразился неделю спустя. Новость насчет ребенка всё изменила. Беременность — это тебе не легкая интрижка на стороне. Макс Офалс так и не выяснил, кто дал информацию газетчикам — то ли сама Бунньи, то ли танцующий баклажан Мудгал, то ли его котомышь-слуга, то ли один из шоферов или охранников, которых самолично выбирал Эдгар Вуд, а может быть, и сам Эдгар, решивший отмыть руки после долгих лет исполнения грязной работы для хозяина, — только через несколько дней эта история оказалась в распоряжении всех столичных журналистов.