Остается, значит, один Смит; хоть мы с ним теперь редко-редко когда перемолвимся лишним словом, нас как будто по-прежнему связывает невеселая, но верная дружба. Смит и впавший в апатию Бекр — теперь вся моя опора.

Что же до тебя, Тесс, любимая, — ты далеко, очень далеко; но больше всех земных расстояний разделяет нас то, что каждый из нас зовет истиной. Из-за этого пришлось нам расстаться, а сейчас, хоть я люблю тебя, как никогда и никого не любил, кроме разве Хамида, я готовлюсь нанести сокрушительный удар тому будущему, которое ты избрала для себя и для своего народа.

Быть может, ты и права, утверждая, что не должна была покидать меня, что в конце концов убедила бы меня в своей правоте, если б я пожил среди твоего народа, деля с ним все тяготы его жизни. Быть может, ты и права; вспоминая ужасные трущобы, в которых живут эти люди, я легко могу себе представить, как мойразум, мояистина растворяются в твоих; потому что вернейший путь к истине или к свободе — служение им. Класс? Коммунизм? Ты, должно быть, права — к сожалению. Но то, что стоит за этими словами, — не для меня, и я не могу допустить, чтобы оно возникло и утвердилось там, где еще можно его уничтожить.

Так наша нескладная любовь сама себя изжила. То, что я сейчас собираюсь совершить, сделает нас чужими навсегда.

И я плачу об этом — первыми и последними слезами своих зрелых лет. А может быть, еще есть какая-то надежда, Тесс? Может быть, я все-таки смею еще помышлять о возвращении, несмотря ни на что? O desperare! [31]

Что до вас, мама, то ваш образ как-то расплылся передо мною, как только я вновь обрел Тесс. Так я и не знаю, кто вы для меня, откуда у меня эта потребность убедить вас в чем-то. Или это я сам себя пытаюсь убедить в вашем лице? Вполне возможно! Ведь я всегда ощущаю вас в себе, точно диковинную птицу, тревожно бьющую крыльями в тесной клетке. Ну вот, теперь я вас выпускаю на волю, мама: я, наконец, принял решение, которого вы от меня ждали всю жизнь. Скоро, скоро я выполню свою миссию, послужу утверждению истины. Ответственность за это лежит теперь на вас; и за этот миг моейсвободы, моегоизбавления я с радостью отдаю всю душу.

Видно, лишь разрушая, мы спасаем себя».

Но Смит пришел в ужас и отказался помогать ему.

— Вы должны! Должны! — яростно настаивал Гордон, выталкивая слова воспаленным языком, точно он спешил заглотать побольше убегающего времени. — Мне одному не справиться с этой проклятой механикой. Рубильник находится на электростанции, но электростанция не работает. А там где-то есть аварийная установка, которая дает ток в экстренных случаях. Вы должны пустить эту установку, больше мне от вас ничего не нужно. Только дайте мне ток, рубильник я поверну сам.

Смит лишь хмуро качал головой из стороны в сторону.

— Господи, Смит, да не мотайте вы головой! Поймите, ведь это ваша философия наконец воплощается в жизнь. Машина, та самая машина, которая для вас — абсолют, в которую вы верите, как в бога, она сейчас решает все. От нее все зависит, и я прошу вас привести ее в действие.

— Я не разбираюсь в электроустановках, — упрямо сказал Смит. — Пусть вам помогает генерал. Это ведь его рубильник.

— Генерал обманул меня. Обманул. Он мне сказал про рубильник, но не сказал, что на станции нет тока. А когда я это обнаружил, было уже поздно, потому что генерал уехал. Я его отпустил.

Смит подскочил. — Вы отпустили генерала? Почему?

Но на этот существенный вопрос Гордон не дал ответа. Они стояли на железной вышке, служившей наблюдательным постом пожарной команде. Отсюда они следили за пустыней, ожидая появления передовых отрядов Хамида и Зейна. Но Гордона привлекло сюда, на место его недавней победы, еще и другое: желание осмеять и принизить в себе всякое ощущение геройства — шутовской финал всех великих свершений.

— Лучше бы мне умереть, когда я запутался в этих пожарных шлангах, — сказал он Смиту, указывая вниз с безотчетным раздражением, вызванным усталостью. Он был бледен, силы его иссякли. — Лучше бы мне проломили череп, втоптали мое тело в грязь. Чего я достиг тем, что остался жить? Лучше бы все кончилось для меня смертью и поражением! Да, собственно говоря, если б у меня хватило ума, я и сейчас еще мог бы предпочесть поражение и броситься отсюда вниз головой.

Смит взмолился, схватив его за руку: — Гордон, пойдемте отсюда!

— Ну, ну, не пугайтесь, Смитик, — сказал Гордон и засмеялся горьким смехом. — Самоубийства не будет. Для этого я себя слишком презираю.

— Давайте лучше отправимся навстречу Хамиду, Гордон. Самое худшее ведь уже позади.

— А-а! — Гордон закрыл глаза. — Самое худшее только еще начинается, Смит. Знаете, почему я отправил генерала в пустыню, дав ему в провожатые нашего свирепого поэта, Ва-ула?

— Откуда же мне знать?

— Потому что он грозит нам самолетами и напалмовыми бомбами. Ад — ничто по сравнению с этим. Такие бомбы (а их производят здесь!) заливают землю на много миль кругом огненной бензиновой лавой, в которой вязнет, сгорает, гибнет все живое. И не только живое — машины тоже, Смит. Они плавятся в этом море огня. Вот что сулит генерал Хамиду и Зейну, если они не уйдут с промыслов, не расторгнут свой опасный союз. Для того я и отпустил его. Пусть отдает приказ, если может! Теперь одно его слово — и мы обречены на гибель.