Смит, ошеломленный этим безумным взлетом фантазии, только снова покачал головой в ответ.

— Да, но прежде генералу нужно убедить свою совесть в том, что его долг дает ему право уничтожить нас, — продолжал Гордон. — Принять такое решение ему будет нелегко. Он боится Аравии и любит ее — и вот теперь один, без защиты, в ее девственных просторах он должен сделать выбор. Его английская душа, его привычные дурацкие представления о долге, собственности и нефти — все, чем он жил до сих пор, велит ему послать нам гибель; но та доля интеллекта, которая у него имеется, его влечение к Аравии, его природный инстинкт и слабые проблески человечности твердят ему, что, отдав роковой приказ, он совершит гнусное преступление.

Смит возразил, что знает генерала. — Приказ будет отдан! — заявил он с безнадежностью в голосе.

— Я вам сказал уже, ему не так легко решиться на это. Он должен сделать выбор — тот самый выбор, который стоит сейчас перед всем миром. И не исключено, что он пощадит нас. Вот почему я его отпустил. Правда, нужно еще, чтобы он сам остался жив, — ведь с ним Ва-ул, а Ва-ул знает, о каком решении идет речь. — Гордон засмеялся странным, болезненным смехом и с нежностью простер руки к песчаным холмам, маячившим вдали. — Вы только подумайте, Смитик! Где-то в пустыне странствует отравитель колодцев Фримен с моей совестью в руках, но ведь моя совесть — это лишь попытка одной человеческой души раскрыть себя. А генерал несет в руках, можно сказать, совесть всего проклятого западного мира. Сжечь или не сжечь — вот как сейчас стоит вопрос во всей своей грубой осязательной наготе. Что же будет? Как вы думаете, Смит? Неужели Азии суждено быть уничтоженной английскими бомбардировщиками, а? Неужели генерал решится стереть нас с лица земли? Говорите же, Смит! Серьезно! Я хочу слышать ваш ответ.

— Не знаю. Кто сейчас может это знать?

— Да, вы правы. Кто может знать? Здесь решается будущее, и это я, я подготовил все для его решения. Честное слово, Смитик, ни одному режиссеру не удавалось создать спектакль, столь близкий к греческим трагедиям, где действовали боги. Там, в пустыне, спотыкаясь и оступаясь на каждом шагу, генерал ищет выход для своего мира. Ха! Для мира нет выхода, и кому какое дело до мира, когда главное — это человек, один человек, способный совершить разумный и решительный поступок, достойный мужчины. Этот человек — я, Смитик. Увидите! Будущее зависит здесь от меня, и, черт возьми, я не собираюсь медлить и колебаться! Я знаю, что нужно сделать, а потому — идем на электростанцию и сделаем то, что нужно.

— Разве мы не поедем навстречу Хамиду? — спросил Смит, цепляясь за здравый смысл, за реальную связь вещей: вдали уже клубились на ветру облака пыли, возвещая приближение Хамида или Зейна.

— Нет. Мне незачем ехать навстречу Хамиду. Я останусь здесь, чтобы спасти его.

— Вы слишком мрачно настроены, Гордон. И вы больны. На вас лица нет. Вам нужно пойти отдохнуть немного. Послушайте моего совета. У вас силы на исходе.

— Вы так думаете? — спокойно, почти ласково спросил Гордон. — Глядите!

В центре вышки проходила стальная труба, служившая для быстрого спуска пожарных на землю. Гордон, как был, в бурнусе, липнувшем к ногам, обхватил ее и, легко скользя ладонями по гладкой стали, ринулся вниз. От стремительности падения у него захватило дух, и больно сдавило грудь. «Как глупо», — пронеслось у него в мозгу, и на миг он потерял сознание. Полы бурнуса вздулись пузырем над его головой, и от свиста ветра в ушах он пришел в себя — как раз вовремя, чтобы предотвратить катастрофу. Инстинкт, опережая разум, побудил его упереться в трубу ногами; раскаленные подошвы сандалий застопорили скольжение, и он мягко свалился на песок. Но он понял, что это — последнее насилие, которое ему удалось совершить над своим телом. Другой такой встряски оно не вынесет. Все его ощущения говорили об этом: его мутило и лихорадило, мысли путались в голове, и лишь предельным напряжением воли он принудил себя встать и, обойдя железный переплет ферм, выбраться наружу. Жмурясь от боли, он поднял голову и крикнул Смиту:

— Теперь съезжайте вы! Съезжайте! Чудный способ.

— И не подумаю! — закричал сверху Смит. — Я еще с ума не сошел.

— Ну, спускайтесь по лестнице. Только скорее, Смитик! Ради бога, скорей!

Но Смит спускался долго, словно нарочно растягивая время назло Гордону. Может быть, он и в самом деле это делал нарочно, потому что Смит, до сих пор лишь испытывавший недоумение и жалость, наконец рассердился. Гордон сидел на песке у подножия вышки, обхватив руками колени и уткнув в них лицо. Он считал мерные шаги Смита, отдававшиеся в металле, — звонкие и четкие на верхних ступеньках, они по мере приближения к врытому в землю основанию лестницы звучали все более гулко и глухо.

Эта металлическая музыка была испытанием для нервов; в ней Смит словно изливал свою страждущую душу — Смит тоже измучился вконец. Мискин Смит! Бедняжка Смит! Снова Гордон почувствовал себя перед ним виноватым, сознавая, какое зло он причинил ему тем, что увлек его назад, в Аравию. Смит так охотно, так радостно погрузился в унылую трясину английской жизни, вернувшись на родину, — вот и надо было оставить его там. Смит может жить только жизнью рядового человека, хотя по-своему он исключение среди рядовых людей.

Именно от этой своей исключительности он и страдает. Мир кишмя кишит Смитами помельче — вечными тружениками, рабами борьбы за существование. Эти люди не живут, а просто изо дня в день влачатся всем скопом навстречу смерти. Но попадается среди них один-другой, кому мечта о чужих подвигах помогает сберечь крупицу души от растворения в безликой массе; олив себя безраздельно с тенью героя, он вместе с ним уносится в сверкающий полет, окрыленный его вдохновенной фантазией.

Исключительность и ирония судьбы Смита в том, что он не ограничился мечтами, а взял да и поехал туда, где эти мечты претворялись в действие. При этом он не стремился действовать сам, не претендовал на значительную роль, но удовольствовался возможностью созерцать, как герой совершает то, что ему лишь снилось во сне. Сперва таким героем был для него покойный Лоуренс; ему казалось, что он приобщается к его судьбе уже тем одним, что живет в аравийской пустыне. Но потом он встретился с Гордоном, и этот новый герой завел его гораздо дальше, чем он собирался идти, — он достиг предела мечты, участвуя в ее осуществлении, насытился этим и, удовлетворенный, обратился вспять, воскликнув: «Довольно! Довольно! Назад, к привычной жизни!»