— Ну, и на десерт новость уже для всех, — продолжал злорадствовать ротный над ним одним, но уже при всех. — Распределение — завтра с утра здесь, в лагере. А после обеда — в Рязань, домой!

— Ура! — рявкнула столовая.

«Нет!» — запротестовало все внутри Орешко. Какое распределение, какая Рязань? Ему нужно несколько минут…

Однако перед ужином он, укутанный в плащ-палатку, выводил свой наряд на развод к штабной палатке.

— Дежурный по роте обязан… — и две страницы текста наизусть про все случаи жизни. Кроме одного…

— А в каком уставе записано, что подсумок с боеприпасами должен быть застегнут? — не сводит глаз дежурный по лагерному сбору.

— Подсумок? — Костя лихорадочно пытается вспомнить запись, но тщетно.

— Да-а, товарищ курсант. Четырех лет вам не хватило узнать сущий пустяк… Плохо! — в голосе дежурного тоже слышатся нотки капитана из учебного отдела. — Но ничего, ночь впереди. Найдете и покажете мне.

Еще одна удавка на шею, камень на ноги, привязка к местности.

— Равнение — на право. Шагом — марш!

Сквозь сетку дождя — непроницаемые лица дежурного и барабанщика. А в ротной палатке — серые, вымученные дождем и бессонной ночью лица ребят, которых они меняли.

— Наряд сдал.

— Наряд принял.

Теперь сутки Костя Орешко — в каждой бочке затычка. На нем порядок на территории роты, выполение ею распорядка дня. Ответственность за наличие людей. Их безопасность. Он должен знать все, и о пресловутом не застегнутом подсумке — тоже. Через него пойдут все команды и распоряжения. Он станет контролировать их выполнение или добиваться их выполнения. За сутки дежурства нельзя снимать одежду. И хотя ничего дополнительного на себе, кроме штык-ножа, не носишь, к концу наряда выматываешься как грузчик и теряешь в весе до трех килограммов.

Но все — ерунда и все можно пережить и перелопатить, кроме главного — дежурному ни на минуту нельзя отлучаться из лагеря.

…Лил нудный дождь. Текли нудные мысли. Однокашники закупорились в палатках, радуясь возможности поваляться на нарах и помечтать о счастливом билете при распределении. Изредка где-нибудь приоткрывался полог, и кто-то из нетерпеливых мчался, надеясь поменьше промокнуть, к туалету, вынесенному далеко за пределы лагеря.

Жались к хиленьким столбцам под «грибками» дневальные. Ни одного человека, кто бы добровольно показал нос на улицу. И если бы Костя появился под окнами Ларисы в такое ненастье — это был бы фурор. Когда ничего не нужно говорить или объяснять. А может, смотаться на минутку? Сказать дневальным, что пошел проверять территорию, а самому…

Орешко зашел в палатку второго взвода к Борису. Тот что-то стыдливо кропал в блокнот, и при появлении собрата по танцплощадке торопливо засунул его под подушку. Уж не стихи ли? Остальные разучивали преферанс — бытует мнение, что офицеры просто обязаны безупречно вальсировать, играть в преферанс и владеть бильярдным кием.

— Повезло с нарядом, — подкололи картежники. — В хорошую погоду сто проверяющих, а нынче вряд ли кто под дождь выползет.

— Да он же, братцы, в последний курсантский наряд стоит! Завтра — каюк им!

— Костя, а почему ты тогда трезвый?

— Орешко, ты же без пяти минут лейтенант. Что как лох со штык-ножом бродишь? Кому ты нужен?

Несшиеся со всех сторон подначки словно подстегнули его и перевесили чашу весов в пользу самоволки. Но это будет жесточайшая самоволка — уйти с наряда, но… Тут принцип. Позиция. Характер. Уважение к самому себе.

Решено.

Показал Борьке, что нужен листок бумаги и ручка. Тот хотел спросить, зачем, но Костя кивнул на соседей — лучше без свидетелей. Борис помялся, но лист все же вырвал.

«Дежурному по лагерному сбору, — начертал Костя на листе в правом верхнем углу. Преферанс не преферанс, а рапорта учили писать по всем правилам. — Доношу, что вынужден уйти в самовольную отлучку. Осознаю свой поступок и готов понести любое наказание».

Подпись. Дата. И время — все честь по чести.

Борька, прочитав записку, взвился, но Костя приглушил, осадил его — так мама гасила уксусом соду, — мы не одни. И что, в самом деле, смогут сделать, если попадусь? Пожурят-пожурят, да и отпустят. ЧП командиром нужно еще меньше, чем ему.

Хлопнул друга по колену, незаметно снял повязку дежурного и штык-нож с ремня, засунул под подушку. Секунду решался — нет, не на самоволку, здесь все решено, а на нырок из тепла в дождь. Шагнул с деревянного порожка в грязь и слякоть. Ругая себя и одновременно гордясь собой. Если бы все это происходило в кино и с кем-то другим, Костя бы сам за кадром проговорил голосом диктора:

— Он перешагивал порог во взрослую жизнь.

Взрослая жизнь по-прежнему была тоскливой, мокрой, грязной и, несмотря на лето, холодной и сумрачной. Но это — переживания для романтиков и поэтов. Кости же, не оглядываясь, не давая ни секунды на сомнения — к цели. Ко второму подъезду в общежитии. С ясным пониманием того, что эта цель, по большому счету — мизерна. Но в двадцать один год свои критерии понятия благородства и чести. Орешко даже был горд, что оставил записку: теперь не придется выкручиваться и что-то сочинять в случае, если его хватятся. Да, он — нарушитель, но чист и честен перед всеми. А перед собой в первую очередь.