– Минутку! – воскликнул Борн, снова стрельнув глазами на жену Дэвида. – Эти обвинения были фальшивыми – тредстоунская уловка, чтобы выйти на меня, – ты тогда это поняла, а я – нет!

– Конечно, я поняла, потому что твои мысли витали в таких высотах, что ты не мог этого видеть. Это не имело тогда значения, потому что я своим аналитическим умом тогда уже приняла решение – умом, который готова сравнивать с твоим каждый день в неделю, мой милый профессор.

– Что?

– Следи за дорогой! Ты пропустил поворот, точно как пропустил поворот к нашей хижине всего несколько дней назад – или это было годы назад?

– Что за чертовщину ты несешь?

– Та маленькая таверна, в которой мы остановились за городом в Барбизоне. Ты вежливо попросил их разжечь огонь в столовой – хотя, кроме нас, там больше никого не было. Это был третий раз, когда я увидела сквозь маску Джейсона Борна кого-то другого, кого-то, в которого я все глубже влюблялась.

– Не делай этого.

– Я должна, Дэвид. Хотя бы ради себя. Я должна знать, что ты еще есть.

Молчание. Разворот на шоссе, и водитель утопил акселератор в пол.

– Я здесь, – прошептал муж, подняв правую руку и прижимая к себе жену. – Не знаю насколько, но я здесь.

– Торопись, милый.

– Постараюсь. Я просто хочу держать тебя в руках.

– А я хочу позвонить детям.

– Теперь я целиком здесь.

– Либо ты добровольно расскажешь нам все, что мы хотим знать, либо отправишься на такую химическую орбиту, о которой твои хитрые специалисты даже и не слышали, – заявил Питер Холланд, директор Центрального разведывательного управления, жестким и ровным, как полированный гранит, голосом. – Дай-ка я более подробно опишу тебе те крайности, на которые с удовольствием пойду, если ты предоставишь мне хоть малейший повод, ведь я приверженец старой школы, paisan. Мне наплевать на правила, если они благоприятствуют всяким отбросам. Будешь вешать мне лапшу на уши – и я похороню тебя живьем в ста милях от Хаттераса в корпусе торпеды. Понятно выражаюсь?

Левая рука и правая нога capo subordinato были в гипсе. Он лежал на кровати в опустевшей палате Лэнгли, опустевшей после того, как директор ЦРУ велел всему медицинскому персоналу уйти из зоны слышимости ради их же безопасности. И без того пухлое лицо мафиози стало еще больше из-за отеков вокруг глаз и распухших губ – таковы были последствия удара головой о приборную доску, когда Мо Панов направил машину в мэрилендский дуб. Он поднял глаза на Холланда, потом перевел тяжелый взгляд на Александра Конклина, сидевшего на стуле и вертевшего в нервных руках неизменную трость.

– Вы не имеете права, мистер Большая Шишка, – мрачно ответил мафиози, – потому что права есть у меня – понимаете, о чем я?

– У доктора тоже были права, а ты их нарушил – боже правый, как ты их нарушил!

– Я не обязан говорить без своего адвоката.

– А где, черт возьми, был адвокат Панова? – вскричал Алекс, ударив тростью в пол.

– Система работает не так, – протестовал пациент, пытаясь негодующе поднять брови. – Кроме того, я был добр к доку. А он воспользовался моей добротой, да поможет мне бог!

– Да ты просто смешон, – сказал Холланд. – Как карикатура. Здесь нет адвокатов, linguine, только мы трое. И торпедный корпус в твоей ближайшей перспективе.

– Чего вы от меня хотите? – вскричал мафиози. – Что я знаю? Я просто делаю, что мне велят, как делал мой старший брат – да покоится он с миром, – и мой отец – да покоится он тоже с миром, – и, возможно, его отец тоже, о котором я ничего не знаю.

– У вас это семейное, – заметил Конклин. – Паразиты никогда не покидают свою кормушку.

– Эй, попридержи язык: ты говоришь о моей семье, и это не следует делать, о чем бы, мать твою, ты ни говорил.

– Мои извинения вашей родословной, – добавил Алекс.

– А мы как раз в твоей семье и заинтересованы, Оги, – вставил директор. – Оги, верно? Это имя было на одном из пяти водительских удостоверений, и нам оно показалось наиболее правдоподобным.

– Ну, вы не так уж умны, мистер Большая Шишка! – выплюнул обездвиженный пациент сквозь распухшие губы. – Ни одно из тех имен мне не принадлежит.

– Ну, должны же мы тебя как-то называть, – сказал Холланд. – Надо же будет вырезать твое имя на корпусе торпеды в Хаттерасе, чтобы какой-нибудь гениальный археолог смог идентифицировать твои зубы несколько тысяч лет спустя.

– Как насчет Чонси? – спросил Конклин.

– Слишком этично, – отозвался Питер. – Мне больше нравится Ослиный Зад, потому что это он и есть. Скоро его запакуют в цилиндр и сбросят над континентальным шельфом, и он отправится на морскую глубину в шесть миль за преступления, совершенные другими людьми. Это, по-моему, и значит быть ослиной задницей.