– Вы сможете идти? – спросил Джэнсон, значительно резче, чем рассчитывал.

Новак ответил не сразу.

– Да, – наконец сказал он. – Думаю, смогу.

– Нам нужно немедленно уходить.

– Нет, – решительно возразил Петер Новак.

– Пожалуйста. Мы не можем терять времени.

По всей вероятности, Новак стал жертвой смятения и дезориентации, обычных для пленников, неожиданно обретших свободу. Но нет ли здесь чего-то еще? Нет ли у него стокгольмского синдрома? Не чувствует ли себя Новак обманутым своим знаменитым компасом моральных убеждений?

– Нет – я здесь не один! – прошептал он.

– О чем это вы? – оборвал его Катсарис.

– Здесь еще кто-то есть. – Новак закашлялся. – Еще один заключенный.

– Кто? – спросил Катсарис.

– Американка, – сказал Новак, махнув рукой в конец коридора. – Без нее я никуда не пойду.

– Это невозможно! – воскликнул Катсарис.

– Если мы бросим ее здесь, ее убьют. Убьют немедленно! – Взгляд гуманиста наполнился просьбой, затем приобрел властность. Прочистив горло, он облизнул потрескавшиеся губы и шумно вздохнул. – Я не могу допустить, чтобы ее смерть легла тяжким грузом на мою совесть. – Его английский язык был аккуратным, точным, с едва уловимым венгерским акцентом. – И не хочу, чтобы она легла на вашу совесть.

Джэнсон понял, что к пленнику постепенно возвращается самообладание, он начинает приходить в себя. Пронзительный взгляд черных глаз Новака напомнил ему, что перед ним не простой человек. Этот аристократ с рождения привык повелевать миром по своему усмотрению. У него был к этому особый дар, дар, который он использовал на благо всего человечества.

Джэнсон посмотрел Новаку в глаза. Тот и не думал отводить взгляд.

– Ну а если мы не можем…

– В таком случае, вам придется оставить меня здесь.

Эти слова, произнесенные с трудом, нетвердым голосом, тем не менее не допускали возражения.

Джэнсон изумленно смотрел на стоявшего перед ним человека.

У Джэнсона на лице задергалась жилка. Новак заговорил снова:

– Сомневаюсь, что, планируя освобождение заложника, вы предусмотрели вариант с его нежеланием выходить на свободу.

Не вызывало сомнений, что мозг Новака по-прежнему работает с молниеносной быстротой. Он, не задумываясь, разыграл свой главный козырь, сразу дав понять Джэнсону, что дальнейшие переговоры бесполезны.

Джэнсон и Катсарис переглянулись.

– Тео, – тихо произнес Джэнсон, – давай ее сюда.

Катсарис неохотно кивнул. И вдруг они оба застыли.

Шум.

Скрежет стали по камню.

Знакомый звук: скрип решетки, которую они сами открывали, спускаясь сюда.

Джэнсон вспомнил радостные крики солдат: theyiai.

Долгожданный гость, несущий им чай.

Джэнсон и Катсарис бегом бросились из тюрьмы в караульное помещение, залитое кровью. Послышалось позвякивание ключей, затем показался поднос – с кованым медным чайником и маленькими глиняными чашечками.

Показались руки, державшие поднос – очень маленькие. И наконец, показался и весь человек.

Не мужчина – мальчик. Совсем еще ребенок. На взгляд Джэнсона, лет восемь, не больше. Большие глаза, смуглая кожа, короткие черные волосы. Мальчик был без рубашки, в одних полосатых хлопчатобумажных шортах. Его башмаки казались слишком большими на тонких икрах, придавая ему какой-то щенячий вид. Взгляд мальчишки был прикован к следующей ступени: ему доверили очень важную задачу, и он тщательно следил за тем, куда поставить ногу. Ничего не уронить, не пролить ни капли.

Спустившись почти до самого конца лестницы, мальчишка застыл на месте. Вероятно, о том, что произошло что-то необычное, его предупредил запах – или тишина.

Подняв взгляд, он увидел перед собой жуткую картину: трупы солдат, плавающие в лужах спекшейся крови. Послышался сдавленный крик. Мальчишка непроизвольно выронил поднос. Свой драгоценный поднос. Поднос, который ему доверили. Медный круг с грохотом покатился вниз по лестнице, глиняные чашки разбились о каменные ступени, чайник выплеснул свое обжигающее содержимое мальчишке на ноги. Джэнсон как зачарованный смотрел на происходящее, разворачивавшееся перед ним словно в замедленной съемке.

Все пропадет. Все прольется. В том числе кровь.

Джэнсон знал, что именно он должен сделать. Если мальчишку не остановить, он бросится вверх по лестнице и поднимет тревогу. То, что требовалось сделать, вызывало сожаление, но было неизбежным. Другого выхода нет. В одном молниеносном движении Джэнсон вскинул свой «ХК» с глушителем и навел его на мальчишку.

Тот не отрывал от него своих широко раскрытых испуганных глаз.

Щуплый восьмилетний подросток. Невинное дитя, за которого пока что все решения принимают другие.