Шрифт:
— А что же ты поешь?
— Сделай пару дырок в сгущенке!
Догадливому товарищу лишь бы из Златоборья убраться, проткнул банку.
— Пей!
Осушитель без рубашки голову запрокинул, чтоб молока отведать, и — отведал! Но тут зажужжало что-то, загудело, стало темно: на осушителя с банкой сгущёнки опустился пчелиный рой. Пошевелишься — зажалят. Стоит осушитель, как столб, а другой назад пятками и в сторожку.
— Девочка! Милая! — Дальше порога ступить не смеет. — Отпусти ты нас, пожалуйста, с миром. За сорок вёрст обходить будем.
— Ладно, — согласилась Даша. — Но только чтоб за сорок вёрст!
— За сорок! За сорок!
Не понравилось Даше, что взрослый человек такой сговорчивый предупредила:
— Если один из вас только подумает обмануть, оба будете укушены большущим шмелем.
Осушитель кивал головой и отступал в сени.
— Отпусти нас!
— Кто вас держит!
— А… он?
Даша посмотрела на столбом стоявшего осушителя.
— Ему надо банку из руки выронить. — И попросила невидимо кого: — Дуня, пусти веретено. Пчелам в улей пора.
Прошло десять минут. Какое десять, меньше! Пяти, наверное, не минуло! В Златоборье снова был мир, покой, тишина, красота.
Осушители улепетывали своей дорогой, не оглядываясь.
ПЕРЕВЕРТУШКИ
Антоша всему Златоборью грозил, но ей было тревожно за него, и она отправилась на Еловый конец Муромки.
Двери дома Завидкиных были закрыты, окна завешены. «Неужели Антоше нравится сидеть взаперти? — подумала Даша. — Что-то здесь не так».
Решила ждать. Ведь когда-нибудь пойдёт бабка Завидуха к колодцу по воду. Лебеда надёжно скрывала от самых пристальных взглядов. Вдруг завизжал поросёнок, дверь отворилась пошире, и с мешком за плечами из дому вышел дед Завидкин. Семеня ногами, то и дело подкидывая на плече жалобно хрюкающий мешок, дед Завидкин отправился за околицу, в сторону свинофермы.
Даша, не спуская глаз с дома, поползла по лебеде к Певун-ручью, а там по низине кинулась бегом. Она опередила деда Завидкина.
Дед Завидкин опростал мешок за жердяной загон, где в лужах и грязи блаженствовали тучные свиньи. Из мешка вывалился поросёнок, тот самый, Даша его узнала, противного.
Поросёнок тотчас поднялся на задние копытца, пытаясь выскочить на свободу, но он и до второй жерди достать не мог, а между жердями были понатыканы в виде плетня прутья и ветки, и всё больше колючие, с шипами.
— Не слушаешь умных людей, живи со свиньями! — сказал поросёнку дед Завидкин. — Вот тебе мой добрый совет: одумайся! Делай так, как бабка моя велит. Не то в поросятах она тебя оставит.
Поросёнок захрюкал, заегозил, полез мордой ветки раздвигать.
— Упрямая скотинка! — Дед Завидкин поднял с земли хворостину и так огрел неслуха, что визгу было, как от сирены.
— Прося! Прося! Прося! Прося! — подзывала Даша поросёнка.
Она развела прутья, подрыла лаз под жердью.
Поросёнок стоял по ту сторону забора, жалобно хрюкал, но близко не подходил.
— Глупенький! Иди сюда! — упрашивала Даша.
Она ещё сдвинула несколько прутьев, протиснулась, дотянулась до поросёнка и почесала ему бочок. Тот захрюкал, заморгал глазками и улёгся на землю. Уж очень поросятам нравится, когда их чешут.
— Бежать надо! — рассердилась Даша. — Бежать, пока сюда Завидкины не пожаловали.
Она отошла от забора, ещё немного отошла. Поросёнок открыл один глаз, вскочил на копытца, хрюкнул, юркнул под жердь и пустился за Дашей. Поросёнок — не мальчик. Кто поверит, что эта хрюшка — Антоша. Даша вымыла хрюшку в корыте тёплой водой с мылом, но стоило открыть дверь в сени, как хрюшка выскочила, побежала в хлев и тотчас вывалялась в навозе.
Даша кликнула дружков. Собрались все, но ни Проша с Дуней, ни Сеня, ни Гуня не умели поросёнка превратить в мальчика.
Наступил вечер, пришла из леса Королева. Даша села подоить её, а поросенок тут как тут.
Поддал и опрокинул свиным своим рылом ведро с молоком. Даша чуть не треснула безобразника, да вовремя вспомнила, что это ведь не совсем поросёнок.
Принялась додаивать Королеву, а поросенок опять мешает, сует свой мокрый пятачок и в руки, и под башмак. Стало разбирать Дашу сомнение: может, поросенок этот всего лишь поросенок…
Только призадумалась, а он рыло под ведро — весь удой ушел в землю. Королева голову набычила, изловчилась и поросенка — на рога.