Жители Ричмонда называли свой город «городом роз» (садовод Э. Герни Хилл в свое время построил здесь теплицы общей площадью 30 акров, где выращивал розы и поставлял их в цветочные магазины всей Америки). Но даже полмиллиона кустов роз на окраине Ричмонда не могли скрыть его мрачность и унылость. Когда один из мэров города попросил напечатать на фирменных бланках мэрии девиз «Прекрасный Ричмонд», горожане восприняли это как грустную шутку.

Итальянские иммигранты предпочитали селиться вместе и жили неподалеку от железной дороги на северной окраине Ричмонда. Дети Джозефа Митрионе выросли в районе, который назывался Густауном. В том же районе, к югу от Хиббард-стрит, жили и чернокожие ричмондцы. Их было больше, чем итальянцев, но вели себя они тихо и вежливо. Когда по воскресеньям Рей Митрионе с матерью спозаранку выходили из дому, чтобы поспеть к 5-часовой заутрене, по дороге в церковь им встречались группы чернокожих парней, бродивших по улицам всю ночь напролет и никак не желавших, чтобы наступало утро. Рей их нисколько не боялся, так как те неизменно уступали им дорогу и уважительно приветствовали мать словами: «А, миссис Митрионе! Здравствуйте! Как поживаете?»

Вначале семья Митрионе жила на 12-й улице. Их дом ничем не отличался от других таких же строений, стены которых были обшиты досками, а крыши покрыты толем. Все дома были либо серыми, либо мутно-зелеными. Их дом стоял в каких-нибудь двух кварталах от товарной железнодорожной станции. Обочины дороги были усеяны ржавыми консервными банками, которых было гораздо больше, чем деревьев. В сточных канавах скапливались горы всякого хлама. Крохотные дворики перед домами были унылыми и неприглядными, и фольга от жевательных резинок была там, пожалуй, единственным, что блестело.

Но вся эта унылость не убила в чете Митриоие тягу к природе и ярким краскам. Мария любила цветы и разбила вокруг дома цветочные клумбы. Когда Рей подрос, отец арендовал пустовавший клочок земли в полутора километрах от дома, и теперь по вечерам вся семья отправлялась туда, чтобы покопаться в огороде.

Если бы Рей умел обижаться, то непременно сердился бы на отца за то, что тот ни разу не пришел посмотреть, как его сыновья играют в мяч. Джозеф Митрионе предпочитал этому свои грядки. Частично его увлечение объяснялось тоской по родине, по земле. Но только частично. Главной же причиной было другое — когда у тебя восемь ртов, иметь в доме собственные овощи было просто выгодно. Отец выращивал кукурузу, перец, салат, картофель, капусту, помидоры (для консервирования). Одну грядку он всегда засаживал чесноком — для Марии, которая всю еду готовила сама.

Зимой Джозеф Митрионе находил себе приют в итальянском клубе, разместившемся здесь же, на 12-й улице. Туда он отправлялся каждую субботу и воскресенье (сразу после мессы). Членами клуба были такие же иммигранты, как и он, говорили там исключительно по-итальянски и сохраняли все итальянские традиции. Сначала сыновья Митрионе слонялись возле клуба (мальчишек туда не пускали), когда же они подросли, то тоже стали его членами. Поскольку в клубе и в семье говорили по-итальянски, дети Митрионе сначала научились говорить по-итальянски, а уже потом по-английски.

Клуб представлял собой скромную комнату с небольшим баром в глубине. В подвальном помещении был душ, которым могли воспользоваться те члены клуба, у которых дома не было ванной.

Все члены итальянского клуба работали допоздна, и у всех были большие семьи, поэтому, если они и встречались вечерами по будням, то происходило это, скорее всего, на похоронах кого-то из близких. Но по уикендам они непременно собирались вместе, чтобы выпить пива или поиграть в карты. Выигравший становился клубным «падроне» — человеком, решавшим, кому оплачивать выпитое пиво.

Все мужчины занимались тяжелой физической работой. На фирме «Дилл-Макгуайер» они делали газонокосилки, а на заводе компании «Интернэшнл харвестер» работали на токарных станках и штамповочных машинах, производя молочные сепараторы и тракторы. Джозеф Митрионе работал на штамповочной машине.

Однажды он вернулся домой раньше обычного. Произошло это потому, что в тот день машина отрубила ему палец. Как врач ни старался, снять мучительную боль ему так и не удалось. Рей и другие дети просто немели от ужаса, когда слышали, как стонал отец. Его мучения запомнились им на всю жизнь.

Отец с матерью решили сделать все, чтобы их дети жили лучше. Вот почему всех их определили в такую школу, в которой они могли бы «американизироваться». Обучение велось там на английском языке, и обязательдам предметом было английское право. Правда, окончив школу, итальянские дети по-прежпему разговаривали чуть громче положенного и чуть энергичнее жестикулировали руками. Но школа здесь была ни при чем.

Что касается Дэна Митрионе, то его «трансформация» проходила более эффективно и безболезненно. Восемь лет своей жизни он провел в подготовительной школе св. Марии под присмотром нескольких монашенок, которые без устали вязали на спицах и откладывали их в сторону лишь тогда, когда начинали ныть суставы. Дэн получил довольно приличное начальное образование в католической школе. Учителя неполной средней школы говорили, что учащиеся, поступившие к ним из начальной школы св. Марии, были подготовлены лучше, чем учащиеся бесплатных школ.

Ничего итальянского в таком образовании не было и в помине. В средней школе Мортона Дзн играл не в европейский, а в американский футбол, и одевался он так, как не мог себе позволить ни один деревенский мальчишка в Бизачье. Скорее ворча, чем жалуясь, мать рассказывала Рею, что, когда Дэн ходил в школу, он требовал свежевыстиранную и выглаженную рубашку каждый день. Он хотел выглядеть как подобает, и это ему, как правило, удавалось. Этому в немалой степени способствовали его ладно скроенная фигура и смуглое, с правильными чертами лицо.