Новость была настолько важной, что Жан-Марк просто не мог не поделиться ею со своими товарищами. Он тут же отправился в дом, где жили его друзья, но никого там не застал. Все еще возбужденный, он пренебрег одной из мер предосторожности, которые соблюдал всегда, и направился к дому, где жили другие его друзья по борьбе. До этого он всегда встречался с ними лишь на улице.

Подойдя к входной двери, Жан-Марк инстинктивно почувствовал, что в доме происходит что-то не то. Он прислушался и, услышав за дверью незнакомые голоса, стал потихоньку уходить. Но было уже поздно — он попал в западню. За несколько минут до его прихода полицейские совершили налет на конспиративную квартиру и теперь притаились в засаде. Схватившим его полицейским Жан-Марк сказал, что он студент и просто ошибся адресом. Кто знает, возможно, при других обстоятельствах полиция и поверила бы ему, но в то время никто и не собирался выслушивать его объяснений. Власти уже давно пришли к выводу, что избиение всех попавших к ним в руки студентов лишь способствовало воцарению спокойствия и порядка в университетах, а это генералов устраивало больше, чем прошлогодние беспорядки.

Жан-Марка доставили сначала в штаб-квартиру департамента политического и общественного порядка (сокращенно ДОПС), где уже было шестеро других задержанных. Всем им было велено стать к стенке, немного отступить, чуть наклониться вперед и упереться в нее ладонями. Затем их сталь бить дубинками по почкам. Избиение, продолжавшееся полчаса не было наказанием за отказ отвечать на вопросы. Никто их ни о чем и не спрашивал. Это делалось лишь для того, чтобы студенты поняли, что они арестованы, и готовились к худшему.

Когда Жан-Марка били первый раз, на глазах у него не было повязки, поэтому, осмотревшись, он увидел в камере 12 человек. Позже он узнал, что шестеро военных были из СЕНИМАР, а шестеро в штатском — из ДОПС (то были спецы по части пыток).

Главная тюрьма СЕНИМАР располагалась в подвалах министерства ВМФ недалеко от доков живописной гавани Рио. Агенты секретной службы, занимавшие весь 5-й этаж министерства, старались пытать заключенных по ночам, когда министерство пустовало. Офицеры американской военно-морской миссии, работавшие в том же здании, иногда слышали крики, доносившиеся со стороны внутреннего дворика. На их лицах тогда появлялась гримаса отвращения, но ни один офицер (даже контр-адмирал К. Тор Хэнсон, который сам говорил подчиненным, что слышит крики) этот вопрос перед своими бразильскими коллегами никогда не поднимал. Это их внутреннее дело, считали они, и нас оно не касается.

Иногда у кабинетов офицеров разведки они видели каких-то людей в штатском (явно своих соотечественников). Если кто и должен возражать против пыток, рассуждали морские офицеры, так это они. Поскольку судя по крикам, пытки были длительными, извлекаемая таким способом информация имела, должно быть, чрезвычайно важное значение для безопасности Бразилии, а следовательно, и для безопасности Соединенных Штатов.

Кое-кому из бразильцев, прошедших через пытки в застенках СЕНИМАР, удалось потом рассказать о пережитых ужасах иностранным журналистам. Несколько бывших узников как-то рассказали обо всем Уильяму Бакли, американскому журналисту консервативного толка, находившемуся в то время в Рио. Они сказали, что во время пыток ясно слышали английскую речь, доносившуюся из соседней комнаты. Если уж им были слышны приглушенные голоса, то неужели американцы не слышали громких криков и стонов тех, кого пытали?

Бакли, который сам когда-то был агентом ЦРУ в Мехико, писал потом в своем репортаже, что заключенные слышали не голоса агентов американской разведки, а радиомониторы, принимавшие передачи с борта американских судов, стоявших на якоре в гавани.

Жан-Марк, узнав о том, какое объяснение дал всему этому Бакли, подумал, что оно настолько надуманно, что лишь подтверждает подозрения непредвзятого человека. Но разве это кого-то волновало? Никому не было никакого дела ни до обвинения, брошенного в адрес американцев, ни до опровержения Бакли.

Продержав Жан-Марка некоторое время в тюрьме СЕКИМАР, его переправили затем на другую сторону бухты Гуанабара и поместили в тюрьму на острове Цветов — крошечном клочке земли в Атлантическом океане, столь же красивом, как и его название. Батальон бразильских морских пехотинцев содержал приземистые белые строения и окружающую их территорию в образцовом порядке. Здесь же под рукой были и допрашивающие — специалисты по части пыток.

В течение целых суток Жан-Марка непрерывно избивали дубинками и пытали электрическим током. Поначалу пытки носили обычный предварительный характер. На третий день, однако, тюремщикам удалось установить его личность, и избиение стало более жестоким.

Старшим командиром на острове был Клементе Жозе Монтейро Фильо, комманданте морской пехоты, окончивший американские курсы подготовки офицеров военной разведки в Панаме. Он лишь дважды заходил в камеру, когда пытали Жан-Марка. На глазах у всех заключенных были повязки, но необычный голос Монтейро все равно выдавал его. Женщины-заключенные рассказывали, что он чаще приходил, когда пытали их, особенно если их при этом раздевали донага.

Не все пытавшие с одинаковым рвением относились к своей работе. Одни были настоящими садистами, другие лишь выполняли приказ. Больше всех, казалось, старался агент ДОПС по имени Солимар. Чуть ли не с восторгом другие тюремщики величали его «доктором Штопором» за умение извлекать всю информацию без остатка из самого стойкого заключенного. Несмотря на очень маленький рост, Солимар обладал просто-таки потрясающей энергией. Наверное, он наркоман, думал Жан-Марк. Если другие тюремщики часто жаловались на усталость, то Солимар мог истязать человека и шесть, и семь часов кряду.

И все же пальма первенства принадлежала не ему. Настоящим лидером здесь был Алфредо Поэк, капитал ВМФ, который с восхищением вспоминал, как его обучали методам ведения психологической войны на американской базе в Форт-Брагге. Опасаясь, что его имя может быть скомпрометировано, Поэк работал под псевдонимом «доктор Майк».

Жан-Марка поражало, с каким остервенением набрасывались все эти люди на заключенных. Вскоре он понял, что бразильцы его поколения еще не готовы к политической борьбе. Во Вьетнаме, например, борьба продолжалась четверть века, поэтому молодые вьетнамцы хорошю понимали, что им необходимо с ранних лет готовиться к войне. В Бразилии же в течение чуть ли не 20 лет после Варгаса народ жил в условиях мира и {буржуазной} демократии. Понятие «пытка» было совершенно незнакомо Жан-Марку. До острова Цветов самую сильную боль он испытывал лишь в кабинете зубного врача. Теперь же он сидел в тюремной камере, куда приходили люди, не скрывавшие, что ненавидят его и не испытывают никакого сострадания к его мучениям.