Четыре немца с автоматами шли по дороге вдоль рощи у самого края поля. Двое освещали кусты и деревья фонарями, а двое обстреливали все, что им не нравилось. Автоматные очереди становились все громче и громче — они приближались. И вот Григорий увидел свет фонарей и услышал немецкую речь. Они не останавливались, просто шли вдоль густых кустов и стреляли по ним, но даже в свете их фонарей Гриша разглядел этих людей. Немцы явно злились, наверное, им не нравилось вот так, среди ночи, обстреливать рощу. Григорий закрыл глаза, и тут же впервые почувствовал страх. Ему говорили и учили, что это нормально и стесняться здесь нечего. Увидеть в нескольких метрах от себя врага с оружием в руках, непросто. Тем более если он не убегает, а идет на тебя, желая убить. Молодому бойцу впервые оказавшемуся в разведке казалось, что от его страха трясется не только куст, но и вся роща. Гриша сжал автомат, нащупал пальцами курок и на мгновение замер:

— Нет, я не совершу глупость. Стрелять нельзя. Лежи — трясись, — говорил он сам себе. Вспомнил, как уверенно чувствовал себя с Таней и понял, что он предает сам себя. Гриша открыл глаза и через силу, чувствуя головокружение и тошноту, стал смотреть на фрицев.

Они продолжали идти вдоль рощи и о чем-то болтать. Начищенные сапоги, шинели, и вытянутые сухие лица.

«Нет, другими фрицы стали, теперь, — подумал он. — Раньше в хронике видел лишь холеные и наглые рожи, а эти боятся. Они как и я боятся и ничего стыдного в этом нет. Нужно, как учил комбат верить, что не убьют. Но если перестрелка — куда отходить? По минам? На них, в наглую, на дорогу, она вон не заминирована, как они по ней шагают». Григорий напрягся пытаясь пересилить себя и заметил, что один из немцев остановился. Он как-будто почувствовал его тяжелый взгляд и всадил в соседние кусты длинную очередь. Поднял автомат вверх, прислушиваясь к звукам и шорохам, затем снова, длинной очередью, провел вдоль всех кустов. На Григория упали несколько веток. Он почувствовал, как от страха слился с землей. Этот обстриженный пулями кустик, под которым он прятался, из последних сил скрывал его. Хоть и рос он на немецкой земле, но все равно защищал прикоснувшуюся к нему душу.

Немцы прошли еще метров тридцать, а за ними, совсем неслышно медленно проехала машина с солдатами. Они прыгнули в нее и вернулись обратно, на свои позиции. Над ДОТами вспыхнул прожектор. Он стал своим лучом высвечивать рощу и поле, пытаясь поймать что-то живое.

Почти два часа разведчики пролежали под кустами, ждали когда успокоятся немцы. Время не просто тянулось — оно замерло. А когда начало светать, Григорий услышал голос Воувки:

— Так, эта, откликнулись по-очереди.

Ответили все, но Сашка предупредил, что ранен. Одна пуля, может рикошет, все же достала его. Ранение было непонятным, то ли в бок, то ли пуля ушла в живот. Сашка корчился от боли. Гриша посмотрел на раненого разведчика и удивился его мужеству. Он, там, под кустом, как заяц трясся, а Сашка, столько времени терпел и даже лежащие рядом звука от него не услышали. А как только расслабились, Сашка, совсем чуть-чуть, негромко, застонал. Молчун Рыков поднял его, аккуратно взвалил на плечо, и отряд разведки, медленно, стараясь не шуршать опавшей листвой, стал возвращаться к своим. Колек и Яшка пошли вперед щупать мины и метить их. Через двести метров, стали видны старые метки мин. Дальше немцы не пошли и веток не накосили. Разведчики, уверенно, как будто они каждый день ходили по этой тропе, смело шли, обступая помеченную смерть. Григорий не отставал, он внимательно смотрел на сломанные ветки и на те места куда ступал Рыков. Тот шел впереди и, совсем не напрягаясь, нес Сашку.

Небо светлело и тропа, с каждым шагом становилась все виднее. Заминированная роща кончилась, началась другая, проверенная. По ней отряд шел спокойно и вскоре бойцы увидели огни поселка и костры наших солдат.

Метров за двести до начала окопов, Григорий увидел стоявших людей.

— Встречают. Это хорошо, — прорезавшимся голосом произнес Яшка.

— Да. Видать стрельбу услышали. Ночью далеко слыхать, — ответил ему Колек.

— Додумались бы кого с носилками послать. Видять же, что одного несем, — возмутился Воувка. И словно услышали его слова: трое сорвались с места и побежали разведчикам навстречу. Не удивительно, что это оказались Юлька Березкина, старшина и рядовой Паров, учитель, немного знающий немецкий. Старшина тут же взял на руки Сашку и почти бегом понес его к расположившемуся на окраине поселка, полевому госпиталю.

— Ну ты меня, как невесту, — корчившись шутил Сашка. Юлька, санитарка бегала вокруг старшины, мешалась под ногами и все время кричала, пытаясь хоть чем-то помочь.

— Санька, не боись. Тут врачихи рядом. Ща, перебинтуют, подлатают, — отвечал старшина. Но Березкина не успокаивалась: она куском ваты и марлей прикрыла рану и так и бежала рядом с Савчуком до самого госпиталя.

Отряд спокойно прошел мимо окопов и направился к штабу. Все, кто встречали разведчиков, стали расходиться по своим домам и землянкам. Оказывается, на войне, хорошая примета, на рассвете встретить разведчиков. А если еще все живы, считай, вся неделя будет спокойной. Григорий обернулся, и посмотрел в сторону землянки связисток. Они все вышли и радостно смотрели на вернувшихся солдат. Титова стояла вместе с ними, улыбалась, и никто не мог обвинить ее в том, что она одна ждет того, кто ей понравился.

В штабе Киселев всех по очереди обнял. Узнав, что Сашка ранен немного расстроился. Посмотрел на Григория и произнес:

— Доложил как надо. Все нормально. Данные в штабе дивизии. Они там уже теперь по-своему кумекают.

Воувка, стал все подробно рассказывать. Для них подобная вылазка была лишь прогулкой. Не нужно было проходить через линию фронта и тем более брать языка. Так, прогулялись, посмотрели. Чуть не сцепились с фрицами. Все они, оказывается, переживали за Григория. Усидеть под кустами очень трудно и все об этом знали. Думали, сорвется пацан. И немцы тоже об этом знали, и поэтому машина с солдатами тихо ехала сзади. Они психологически нагнетали обстановку, расстреливали пустоту, ждали, когда спрятавшийся человек не сможет себя удержать и сорвется — ответит выстрелами. Ведь он, хочет вырваться из тисков страха. При этом готов убить и чужих и своих. Как правило, сознание отключается и срабатывает инстинкт самосохранения. Григорий выдержал и доказал, что он может ходить в разведку. Разговоры о нем даже и не начались. Комбат спросил насчет радиста у ребят:

— Ну, как?

И все ответили:

— Нормально.

На этом обсуждение поведения Гриши закончилось.

«Неужели никто не видел, как я дрожу. Я же был на грани истерики», — думал он. Но потом решил для себя, что все разведчики, возможно, прошли через что-то подобное.

Через час в дверь вломился старшина, принес спирт, кашу, тушенку и разноцветный трофейный провиант: джемы, соки и варенье.

— С Саньком все нормально, пулю достали, спит. Юлька там рядом суетится. Никто ее прогнать не смог. Я попросил, чтобы ей разрешили остаться. А врач сказал, через месяц Санек вернется. Даже предложил не отправлять его: тут отваляется, при госпитале, пока мы стоим.

— Вот и хорошо. Все живы и ладно, можно за это дело и по сто грамм налить.

— А комуй-то и двести? — ступил Воувка.

— Это комуй-то? — передразнил его комбат.

— Связному, у него первый раз.

И действительно, такой фронтовой обычай был. Раз разведчик, так умей и водку пить. Крещение происходит после первого выполненного задания. Стакан чистого спирта, без закуски и запивки:

— Вот так, глыть разом и все, — пояснил Яшка.

Старшина всем налил в кружки, порезал сало, хлеб, а для Григория нашли трофейный стакан. Прозрачный, красивый, длинный и с гранями. Старшина не постеснялся, налил его по самые края. Все подняли кружки, тихо прикоснулись, и каждый молча выпил свою дозу.