– Да, слей погуще, – отвечаю я ему. Старая шутка.

– Слышь, Шон, да ты… весельчак.

– Да, я весельчак.

– Никто не знает, где можно вечером экстази достать? – спрашивает Тим.

– А где вечерина будет? – спрашивает Гетч.

Я замечаю своего соседа по комнате, он вернулся из Нью-Йорка.

– Qa va [4] , – говорит он, проходя мимо меня.

– Qa va – отвечаю я и добавляю: – Лягушатник.

– В «Конце света» и, наверное, в «Кладбище», – говорит ему Тони. Тони – еще и председатель финансового комитета. – Взносы на алкоголь горячо приветствуются.

– А не холодно на улице тусоваться? – спрашивает Гетч.

– Оденься потеплее, кошечка.

Тони отодвигает тарелку и приступает к салату; хоть Тони мне и нравится, эта европейская салатина меня раздражает.

– Кошечка? Кто сказал «кошечка»? – спрашивает Тим. – Не слыхал этого слова с восьмого класса.

– Да отъебись ты, – отвечает Тони.

Он злобится, оттого что не получил роль в какой-то дурацкой постановке театрального отделения, хотя его основная специализация – скульптура, и, несмотря на то что он хороший парень и все такое, меня раздражает, что он надувает губы из-за какой-то гомозни. Я хочу трахнуть Сару еще раз. Я помню, отсасывает она невероятно. Или это был кто-то еще? Или это у Сары была спираль, о которую я чуть себе член не вспорол? Принимая во внимание сложившуюся ситуацию, ВМС (внутриматочная спираль), наверное, была не у нее, но даже если и у нее, то я мог бы просто снова воспользоваться случаем, если б мне представилась такая возможность.

– Никто не знает, что сегодня вечером будут показывать? – спрашивает Гетч.

– Спроси чего-нибудь полегче, – говорит Тони. Норрис возвращается с кофе и шепчет:

– Слил погуще.

Я делаю глоток и улыбаюсь:

– Великолепно.

– Не знаю. «Ночь мертворожденного»? Не знаю, – говорит Тони.

– Можно уже заткнуться? – спрашивает Тим.

– Я слышал от Роксанн, что «Карусель» закрывается, – предлагаю я тему для разговора.

– Да ладно. Серьезно? – спрашивает Норрис.

– Да, – говорю я. – По крайней мере, так говорит Роксанн.

– Почему? – спрашивает Гетч.

– Первогодки и второгодки не пьют больше, – говорит Тони, – полный отстой.

– Я тоже думаю, что это отстой, – говорит Гетч.

По какой-то причине он всегда кажется мне дешевым ослом. Не могу объяснить. Он встряхивает «Волшебный экран».

– Рок-н-ролл, – говорю.

– Ужас, ужас, – смеется Тим.

– Это просто еще один пример того, что Кэмден катится ко всем чертям, и все, – говорит Тони.

– Что тут поделаешь, – говорю я.

Тони теряет терпение, входя в политический задор.

– Слушай, ты понимаешь, что у нас будет гребаная качалка? Зачем? Ты понимаешь? Ты можешь объяснить? Я не могу. Я только что вернулся с заседания студенческого совета, так первогодки хотят, чтобы в кампусе построили дом братства. Ты понимаешь это? Что ты с этим поделаешь?!

Я вздрагиваю.

– Все это бред собачий.

– Почему? – спрашивает Тим. – Мне кажется, качалка – неплохая идея.

– Потому что, – объясняю я, надеясь утихомирить Тони, – я поступил сюда, чтобы быть подальше от спортивного мудачья и этих уродских братств.

– Слушай, – говорит Тим с гнусной ухмылкой, – девчонки подкачивают мышцы на внутренней стороне бедра, чувак. – Он хватает меня за ногу и хохочет.

– Да ну, – на меня вдруг находит ступор, – качалка все ж таки.

На самом деле мне плевать. Тони смотрит на меня:

– Кто у тебя научный руководитель, Шон? Какая у тебя специализация? Компьютеры?

– Рейгановские восьмидесятые. Их пагубное влияние на студентов младших курсов, – говорит Тим, кивая.

На самом деле меня это бесит, только не так сильно, как ему хотелось бы.

– Компьютеры, – передразниваю его.

– Специализация-то какая у тебя? – наезжает он, гребаный сосунок, здоровый, сука, салат доешь, урод.