– Нет, не пойду.

– Люди, которые считают, что они перевоплотились.

– Под этот пункт подпадает вся администрация.

– Quelle horreur! [3]

– Чуваки с деньгами и дешевыми проигрывателями.

– Парни, которые не умеют пить.

– А как с парнями, которые умеют пить?

– Правда, правда.

– Запиши девчонок, которые не умеют.

– Я просто запишу тех, кто легко напивается.

– Как насчет Дэвида Ван Пельта?

– Почему?

– Почему бы и нет?

– Ну, я все-таки с ним спал.

– Ты не спал с Дэвидом Ван Пельтом.

– Нет, спал.

– Он легко напивается. Я сказал, что мне нравятся его скульптуры.

– Но они ужасны!

– Знаю.

– У него заячья губа!

– Да знаю, знаю. По-моему, это… возбуждает.

– О’кей.

– Те, у кого заячья губа. Запиши это.

– Как насчет Милашки-Придурашки?

Меня подмывало поинтересоваться, что это за Милашка-Придурашка такой, но почему-то я никак не мог заставить себя сосредоточиться и спросить. Чувствовал я себя дерьмово. Я совсем не знаю этих людей, думал я. Ужасно быть на третьем курсе, теперь актерского отделения. Я начал потеть. Отодвинул кофе и достал сигарету. Я столько раз менял специализацию, что мне стало вообще наплевать. Театральный – последнее, что мне выпало. Дэвид Ван Пельт был отвратителен, или, по крайней мере, я так считал. Но сейчас, в это утро, его имя несло в себе нечто эротическое, и я прошептал: «Дэвид Ван Пельт», – но вместо этого вырвалось имя Митчелла.

Затем неожиданно они заржали, все так же сгрудившись над листом, они напоминали мне трех ведьм из «Макбета», только заметно лучше выглядели и носили Армани.

– А как насчет тех, чьи родители до сих пор женаты?

Они засмеялись, поздравили друг друга и записали это с довольным видом.

– Извините, – прервал я, – но мои родители все еще женаты.

Все подняли глаза, улыбки моментально сдулись, на лицах глубокое огорчение.

– Что ты сказал? – спросил один из них.

Я прокашлялся, сделал театральную паузу и сказал:

– Мои родители не в разводе.

Наступила долгая тишина, а затем они возопили нечто среднее между обманутыми ожиданиями и нежеланием поверить и, подвывая, рухнули головами на стол.

– Да ладно! – удивленно и несколько настороженно сказал Раймонд, глядя на меня так, будто я только что раскрыл строжайшую тайну.

Дональд сидел с раскрытым ртом.

– Да ладно, Пол.

Он был поражен и даже отодвинулся, словно я прокаженный.

Гарри был в таком шоке, что не мог и рта раскрыть.

– Я не шучу, Дональд, – сказал я. – Мои родители такие скучные, что даже развестись не могут.

Мне нравилось, что мои родители до сих пор женаты. Был ли этот брак счастливым – оставалось гадать, но тот простой факт, что большинство или даже все родители моих друзей были либо в разводе, либо жили отдельно, а мои нет, давал мне скорее ощущение спокойствия, нежели обделенности. Я буквально вырос в глазах Митчелла и порадовался такой дурной славе. Я выжал из ситуации по максимуму и уставился на этих троих, чувствуя себя немного получше.

Они все так же ошарашенно таращились на меня.

– Возвращайтесь к своему дурацкому списку, – произнес я, хлебнул кофе и отмахнулся от них. – Хватит на меня пялиться.

Они медленно перевели глаза на список и вернулись к нему после короткой оглушительной тишины, но возобновили свою игру уже с меньшим азартом.

– Как насчет тех, у кого гобелены в комнате? – предложил Гарри.

– Это уже есть, – сказал Раймонд, вздыхая.

– Спиды еще остались? – спросил Гарри, вздыхая.

– Нет, – ответил Дональд, тоже вздыхая.

– Как насчет тех, кто пишет стихи о Женственности?

– Большевики из Канады?

– Все, кто курит гвоздичные сигареты?

– К слову о сигаретах, Пол, можно стрельнуть еще одну? – спросил Дональд.

Митчелл потянулся через стол и дотронулся до ее руки. Она засмеялась.

Я скептически посмотрел на Дональда.

– Нет, нельзя, – произнес я на грани истерики, – ни в коем случае. Это меня бесит. Ты вечно «стреляешь» сигареты, и больше я терпеть это не намерен.