Я продолжаю смотреть Хьюи Льюиса, который теперь не может уйти с вечеринки. Он держится за руку с какой-то глупышкой-блондинкой, и они не могут найти выход. Они продолжают открывать двери, и ни за одной из них нет выхода. За одной – поезд, который мчится на них со свистом, за другой – спрятавшийся вампир, но выхода нет ни за одной из них. Как символично.

– Кокс есть? – спрашивает Ричард.

Волна раздражения захлестывает меня, но я лишь крепче сжимаю бутылку «Хайнекена». И ничего не говорю.

– В «Саре Лоренс» кокса навалом, – говорит он.

Клип заканчивается, и начинается еще один, но это не клип, а реклама мыла, и я перевожу взгляд на Ричарда.

– Что происходит? – спрашивает он.

– Не знаю, – говорю я. – А что происходит?

– Со мной? – спрашивает он.

– Да уж наверно, – говорю я. – С кем еще, идиот?

– Я не знаю, – говорит Ричард. – Ходил прогуляться.

– Ходил прогуляться, – повторяю я.

– До бара, – вздыхает он.

– Удачно? – спрашиваю я.

– Был бы я здесь с тобой? – говорит он.

Его грубая попытка наехать, если это вообще был наезд, раздражает меня еще больше, чем если бы он выдал настоящую… что? крутую шутку?

– Ты пьян? – спрашиваю я, смутно надеясь, что да.

– Хотелось бы, – стонет он.

– Прям хотелось бы? – уточняю.

– Да. Очень, – снова стонет он, укладываясь на кровать.

– Ну и сценку ты закатил за ужином, – отмечаю я. Мы смотрим очередной клип или, может, очередной рекламный ролик, непонятно, а потом он говорит:

– Отъебись. Мне насрать.

Он помолчал, задумавшись, а потом спросил, глядя на стену между номерами:

– Они обе спят?

– Да, – киваю я.

– Я ходил в кино, – признается он.

– Мне плевать, – говорю я.

– Отстой, – говорит он.

Он поднимается и подходит к магнитофону, втыкает кассету; из динамиков раздается жесткий панк, и я в полном ужасе вскакиваю, а он, скорчив рожу, убавляет звук, затем начинает злорадно хихикать и присаживается в кресло рядом с моим.

– Что ты смотришь? – спрашивает он.

У него в руках каким-то сверхъестественным образом снова появилась бутылка «Джек Дэниелс», и он, открутив крышку, предлагает мне выпить. Я трясу головой и отталкиваю бутылку.

– Клипы, – говорю.

Он смотрит на меня, потом поднимается и пялится в окно; он совершенно неугомонный, всегда готов поебаться, от него исходит нервная энергия предвкушения.

– Вернулся, потому что пошел дождь.

Я слышу, как он прикуривает, чувствую запах дыма. Я закрываю глаза, облокачиваюсь на спинку кресла и вспоминаю дождливый день, когда мы с Шоном сидели в общем корпусе, оба с бодуна, с одной тарелкой купленных в буфете френч-фрайз на двоих, потому что на ланч мы опоздали. Мы всегда опаздывали на ланч. Всегда шел дождь.

– Помнишь выходные на Согатаке и Макинак-Айленде? – спрашивает он.

– Нет, не помню. Я только помню адские выходные на озере Виннебаго. На самом деле я никогда и не был на Макино-Айленде, – негромко говорю я.

– Макинак, – поправляет он.

– …но, – говорю я.

– С тобой непросто, Пол, – произносит он сладко.

– Пристрели меня.

– Ну, тогда ты помнишь, что Томасы тоже всегда приезжали? – спрашивает он. – Брэда Томаса помнишь? Красавец, но мегаупырь.

– Мегаупырь? – спрашиваю я. – Брэд? Брэд из Лэтина?

– Нет, Брэд из Фенвика, – говорит он.

– Я не помню Брэда Томаса, – говорю я, хотя учился в Фенвике с Брэд ом и Ричардом.

На самом деле я был влюблен в Брэда. Или это был Билл?

– Помнишь четвертое июля, когда мой отец сильно напоил тебя, меня и Кирка на яхте и у моей матери случился припадок? Мы слушали лучшие сто хитов по радио, и кто-то выпал за борт, верно? – говорит он. – Помнишь?

– Четвертое июля? На яхте? – спрашиваю я.

Неожиданно мне становится интересно, где сегодня вечером мой отец, и меня слегка удивляет, что это не наводит на меня тоску, потому что я типа припоминаю отцовскую яхту, я помню, как мне ужасно хотелось увидеть Брэда голым, но не помню, падал ли кто-нибудь за борт, и я слишком устал, чтобы даже приблизиться к Ричарду, поэтому откидываюсь в кресле и говорю ему:

– Я все помню. Давай дальше. К чему это ты?

– Я скучаю по тем дням, – говорит Ричард искренне.