И надувается. Я-то понимаю, что все его речи ради слов «прыжок ерунда». Мол, смотри, сколько опасностей и трудностей, а прыгнуть-то — самое легкое.

Песталоцци-Дойников! Дойников-Макаренко.

А Сосновский во время самоподготовки приволок дополнительной литературы до потолка и все о безотказности парашютов, безопасности прыжков и т. д. и т. п. Коли ему верить, то спать в собственной постели намного опасней. Долго кряхтел, потом рассказал анекдот.

— Понимаешь, — говорит, — один бухгалтер спрашивает испытателя парашютов: «А кто ваш дед был?» — «Тоже испытатель». — «Он жив?» — «Нет, погиб при испытаниях». — «Да ну! А отец кто был?» — «Тоже испытатель». — «А он жив?» — «Нет. И он погиб при испытаниях». — «Так как же вы не боитесь прыгать?» — бухгалтер удивляется. А испытатель, в свою очередь, задает вопрос: «А ваш дед кем был?» — «Бухгалтером». — «Жив?» — «Нет, умер. Но естественной смертью, в собственной постели, в окружении родственников и друзей». — «А отец?» — «И отец был бухгалтером и тоже мирно богу душу отдал в собственной постели, в окружении…» А испытатель перебивает: «Так как же вы не боитесь в постель ложиться?»

Сосновский смеется. А я заливаюсь и того пуще. Остановиться не могу. Наконец он уже с тревогой смотрит на меня, спрашивает:

— Ты чего? Анекдот смешной или истерика?

— Анекдот мировой, — говорю. — Я его первый раз примерно в третьем классе слышал. И рассказывается он про моряка и купца. А в твоей интерпретации получается, что все парашютисты разбиваются, так что если ты меня напугать хотел, то своей цели достиг.

Нахмурился. Сообразил. Потом уж оба смеялись.

Но, в общем-то, мне все это надоело. Если они еще долго будут меня утешать, я без всякого парашюта с моста в реку брошусь.

Выбрал момент, подхожу к Копылову, спрашиваю:

— Товарищ гвардии старший лейтенант, разрешите обратиться?

— Слушаю, Ручьев, — говорит.

— Товарищ гвардии старший лейтенант. — объясняю, — мне во что бы то ни стало надо прыгнуть. Я психологически готов. Когда можно? И очень прошу, если я на секунду задержусь, колебаться начну, вы меня прямо коленом как следует. Мне, главное, из самолета вылететь, товарищ гвардии старший лейтенант, а приземлюсь я идеально, вот увидите. Честное слово!

Он смеется.

— Да, вижу, ты психологически готов, раз тебя коленкой нужно из самолета вышибать. — Серьезным стал. — Нет, Ручьев, ты сам должен прыгать. И прыгнешь. Вот скоро будут очередные прыжки, и прыгнешь. Никаких сомнений тут нет. Но давай будем к этому серьезно относиться. Прыжок должен быть для десантника таким же обычным делом, как мишень поразить, окоп отрыть, гранату бросить. Ты привыкни к самой мысли. Чтоб тебе этот прыжок не снился по ночам, не заслонял жизнь. Вот тогда будешь, как ты выражаешься, «психологически готов».

Да, наверное, поторопился я с разговором. Но действительно, поговоришь с ребятами, посидишь на занятиях, в парашютном классе, послушаешь «старичков» и даже начинаешь удивляться: ну что такого в прыжке особенного? Тысячи, десятки тысяч людей прыгают, и ничего…

Командир взвода лейтенант Грачев со мной специальную беседу провел. Не деликатничал, прямо сказал:

— Давай, Ручьев, еще раз все повторим, чтоб уж с этой стороны у тебя сомнений не было. Чтоб не думал об авариях да катастрофах. Вот смотри…

Перебрали все детали — и укладку, и устройство, и приборы, и все варианты неполадок, и как их устранять…

— Ну, — говорит под конец, — видишь? Все, конечно, может быть, но скажу прямо: у самолета, в который садишься, шансов грохнуться не меньше, если не больше, чем у твоего парашюта не раскрыться. Так ведь в самолет-то спокойно садишься, не боишься…

Прав он. Смеется, я улыбаюсь. Прав.

Особенно запомнился мне разговор с нашим замполитом Якубовским. Он вообще мне нравится — элегантный, красивый, спортивный. Все у него подогнано, начищено. Всегда спокойный. Казалось бы, политработник, а все военные дела знает будь здоров. Стреляет дай бог — третье место в округе занял, полосу проходит — опомниться не успеешь: кажется, только на старте был, и вот уж финиширует.

Если б я когда-нибудь стал офицером, вот таким бы хотел…

Как-то беседовал с нами в свободное время — он это частенько делает — и рассказал случай.

Еще во время войны двух десантников послали на задание. Полетели. По дороге зенитки их обстреляли, бортмеханика убило. Еле фронт перелетели. Добрались до места, один прыгнул, а второй испугался. Летчик кружил, сколько мог. Кричал, пистолетом грозил. Никак! Так и не прыгнул, назад вернулись. А тот, что прыгнул, один задание выполнить не мог, да и вообще погиб — попал в переплет. Вдвоем бы выбрались, а в одиночку не получилось.

Казалось бы, не прыгнул, со всяким может случиться, а на деле? «На деле — предатель!» — ребята орут, «Расстрелять», — это Костров. И я ору. А сам-то? Посмотрел на ребят. Нет. Вроде бы никто параллелей не провел.

Задумался. Действительно, что значит не прыгнуть в бою? Это как если б приказ «В атаку!», а я начну травинки на бруствере считать!

Вот так.

На душе муторно.

И главное, надо писать об этом проклятом первом прыжке. Я столько уже назвонил о нем в своих письмах, что там все только и ждут доклада. Тянул меня черт!