Они встретились, когда на следующее утро — вдобавок еще и воскресное — он опять явился со своими разрушительными идеями. Идя к ней, Энтони готовил перемирие, под прикрытием которого хотел попробовать отправить ее в Лондон. Наверное, он слишком глубоко погрузился в эту идею, поэтому не сразу понял, в чем его обвиняют на этот раз. Оказалось, что он должен лучше смотреть за своим другом, и тут ему удалось вставить слово.

— Подожди! Значит, ты его видела? — резко спросил он. — Где? Когда?

Дамарис рассказала ему — в общих словах.

— Знаешь, это было очень неприятно, — призналась она. — Энтони, ты не прав. Нельзя было отпускать его в таком состоянии.

Энтони посмотрел на нее, а затем начал кружить по комнате. С каждым новым кругом его отношение к Дамарис менялось. Мысль о Квентине, которого она с таким чувством отпихнула, сильно задела его. Дамарис вдруг предстала перед ним в довольно неприятном свете. Как она обращается с ним — это ладно, а вот такое отношение к Квентину — это гораздо хуже. Впрочем, это была все та же Дамарис. Просто те, кого он любил, не поладили между собой. Он любил ее, а она оттолкнула его друга. Но он любил их обоих и поэтому не собирался принимать чью-нибудь сторону. Любовь никогда не сможет встать на чью-нибудь сторону. У него болело сердце, но когда он посмотрел на Дамарис, глаза его улыбались. С лицом было сложнее, приходилось следить за ним.

— О quanta qualia, [29] — пробормотал он, останавливаясь около нее. — «Эти странные субботы, что видны блаженным». [30] Дорогая моя, тебя ждет судьба того парня из Нового Завета: однажды ты встретишься с Абеляром, а он посмотрит на тебя и скажет, что никогда тебя не знал. Полагаю, ты догадываешься, что поступила по-свински.

— Не говори со мной так! — почти крикнула Дамарис, и без того терзающаяся от внутренних переживаний. — Для меня это было сильным потрясением.

— Тебя ждет еще худшее потрясение, — ответил он.

— Почему ты всегда говоришь со мной, как с несмышленой девчонкой? — Дамарис пошла в атаку с более выгодной позиции, и добавила, чтобы расстроить его еще больше: — И ты еще ждешь, что я выйду за тебя замуж.

— Я вообще ничего не жду, — задумчиво ответил Энтони, — ни от кого. А меньше всего от тебя. Если бы ты собиралась за меня замуж, я бы тебе вообще голову оторвал. А раз — нет, значит — нет. Но чем раньше ты отсюда уедешь, тем лучше. Ты поедешь в Лондон?

Вопрос был настолько неожиданным, что у нее отвисла челюсть.

— Я… я что? — воскликнула она. — С какой это стати я должна ехать в Лондон?

— Квентин — да спасется он божьей милостью! — предложил тебе убежище в канаве… а я предлагаю Лондон, — сказал Энтони. — Дело в том, что властители небес выпущены в мир, а ты к ним не привыкла. Нет, подожди минутку, дай мне сказать. Говоря твоим языком, ты мне это должна.

Он помолчал, подбирая слова.

— Что-то напугало Квентина и заставило прятаться, что-то отвратило твоего отца от его увлечения и привело его к бездействию и созерцанию, что-то испугало всех вас в тот вечер в доме Берринджера, что-то до того обуяло Фостера и твою подругу мисс Уилмот, что они напали на меня вчера вечером, да, да, не смотри на меня так, я не сошел с ума, что-то все время рокочет, как гром…

— Напали на тебя! Что за ерунда! — закричала Дамарис.

— …и ты, конечно, можешь остаться и встретиться с этим, если хочешь. А можешь поехать в Лондон, чтобы отсрочить встречу хотя бы на несколько дней.

— Если это шутка… — начала она.

— Если это так, — ответил он, — то все твои философы и схоласты — сумасшедшие. А вся твоя работа — не более чем сравнение разных каракулей на стенах палат сумасшедшего дома.

Она замерла, глядя на него.

— Если ты пытаешься давить на меня, — сказала она, — за то, что я чего-то не сделала для твоего безумного друга…

— Да неважно, что я считаю, — ответил он. — Важен предмет: истина в предмете. Радость сердца моего, послушай — то, что ты изучаешь, — истинно, и философы, которых ты читаешь, это знали. По миру бродят Универсалии, и что ты собираешься с ними делать? Кроме того, чтобы о них писать.

— Ты в самом деле хочешь сказать, что по земле ходит Сила? Просто Сила? Ты хоть знаешь, что такое философская универсалия?

Но Энтони не стал отвечать. Он ушел в себя, удерживая равновесие, держась за крылья Священного Орла, ибо понимал, что только так можно освободить их всех, Дамарис, Квентина и собственные мысли, чтобы все они могли жить вместе в прекрасном величественном здании, именуемом философией. Наверное, поэтому он не сразу осознал слова Дамарис, сказанные холодным, нет, просто ледяным тоном:

— Наверное, тебе сейчас лучше уйти.

Тогда он сделал последнюю попытку.

— Все, что я сказал тебе — правда. Твой отец забросил бабочек, ты испугалась, Квентина почти свели с ума. Как ты думаешь, что это сделало? Ну что тебе стоит уехать на пару дней, пока мы это не выясним. Ну, пожалуйста! Если… — он заколебался, — если ты, — он вынудил себя продолжить, — если ты мне что-то должна, пожалуйста, сделай это ради меня.

Дамарис задумалась. Она пока не знала, что в ее жизни наступил кризис, не осознавала и опасность росшего в ней искушения. Она прикидывала, что лучше: притвориться, что она ему ничего не должна, или признать долг. Но момент для согласия был упущен и она, продолжая прежнюю линию поведения, просто ответила: