Ибо есть тайна земли и воздуха, тайна воды и огня, и Священные проявляют себя в них в соответствии со своей природой, так что круг льва есть круг левиафана, а остальных соответственно: написано: Иная плоть у скотов, иная у рыб [35] и Отправляющиеся на кораблях в море видят дела Господа и чудеса Его в пучине… [36] »

Энтони прекратил читать, и Ричардсон отрывисто сказал:

— Но за всеми этими образами что-то есть.

— Возможно, — сказал Энтони, — и я полагаю, что в будущем мы это обнаружим…

— Не о будущем речь, — прервал его Ричардсон. — Я думаю, этот парень был совершенно прав. Я же вижу, вам что-то открылось, вы что-то поняли. Вот и я хочу того же. И я пойду до конца.

Энтони медленно покачал книгу на руке.

— Разве нет порядка во всем? — задумчиво спросил он. — Все, что от нас требуется: обрести равновесие и в этом состоянии действовать, действовать именно там, где мы оказались…

— Да при чем здесь действие!? — почти выкрикнул Ричардсон.

— Ну, наверное, не обязательно действовать всем, — предположил Энтони. — Если случайно…

Внезапно он замолчал и прислушался. Затем встал, отложил книгу и сказал: «Откройте окно». Слова не были ни приказом, ни просьбой. Ричардсон воспринял их просто как руководство к действию и заодно знак того, что они из мира символов возвращаются в здешний мир. Он покорно направился к окну, но опоздал. Энтони намного быстрее его пересек комнату, поднял раму и выглянул наружу. Ричардсон подошел и тоже прислушался.

Воскресный вечер был очень тих. Тишину нарушали редкие звуки: шум колес, шаги, где-то хлопнула дверь, а поодаль в церкви допевали последний гимн вечерней службы. На несколько мгновений установилась полная тишина. И тут откуда-то издалека, но тем не менее совершенно отчетливо донесся испуганный женский крик. Энтони выпрямился, закрыл окно, сказал Ричардсону: «Извините, я должен идти. Это Дамарис» и, двигаясь по-прежнему очень быстро, но без всякой поспешности, направился к выходу. По пути он одним движением прихватил свою шляпу и трость. Ричардсон попытался что-то сказать, но Энтони только махнул рукой, сбежал со ступеней и понесся по улице.

Бежать было легко, просто замечательно. А еще лучше было понимание того, что момент, которого он долго ждал, настал. Он не знал и не думал пока, чем он может помочь. Сейчас его делом было бежать. Он пока не мог сказать, какая опасность угрожала Дамарис, почему она закричала, и как он своим обновленным существом услышал этот крик за мгновение до того, как он прозвучал. Он добежал до конца улицы и повернул за угол.

Ричардсон, обескураженный поспешным бегством Энтони, сначала колебался, а потом устремился следом, почти не отдавая отчета в том, зачем он это делает. Его что-то тянуло. В свою очередь добежав до угла, Ричардсон остановился. Он увидел Энтони, и не только его.

Посреди улицы шла запряженная в телегу лошадь. Сонный кучер и не думал подгонять ее. Неожиданно вожжи вырвались у него из рук, раздался треск. С лошадью происходили стремительные метаморфозы. Ее белая шкура начала отливать серебром, лошадь вдруг выросла, стягивающие ее кожаные ремни лопнули. Тряхнув головой, она сбросила шоры, взмахнула хвостом, и оглобли отскочили и упали. Лошадь сделала последний рывок и освободилась совсем. Перепуганный кучер с проклятиями принялся слезать с перекошенной телеги. При этом он увидел молодого человека, сломя голову несущегося по улице, и крикнул ему, чтобы тот подержал лошадь за морду. Молодой человек подбежал к лошади, взялся рукой за холку и одним прыжком вскочил ей на спину. Кучер, запутавшийся в постромках, прекратил ругаться и разинул рот от изумления. Молодой человек каблуками развернул лошадь и на фоне заходящего солнца повернулся лицом к испуганному кучеру. Тот и вовсе сомлел. Всадник и лошадь вздымались над ним словно величественная скульптурная группа. Затем лошадь рванула с места и галопом понеслась по улице.

Окаменевший, как и кучер, Ричардсон, стоя на углу, наблюдал, наверное, едва ли не первым в мире, за этим союзом высших сил и высоких целей. Он не знал, какую цель они преследовали, и просто смотрел на это стремительное движение в сиянии и музыке. Ему показалось, что он видит не одну лошадь, а множество, целые табуны из степей и пампасов, грохочущую армию, буйную и неукротимую. Среди развевающихся грив то тут, то там возникали всадники, но глаз не успевал схватить ни фигуры, ни черты лиц. Только далеко впереди все еще можно было разглядеть Энтони, возглавлявшего эту дикую кавалькаду. Казалось, по улице провинциального городка несутся все лошади мира, но Ричардсон сразу понял, что перед ним единая воплощенная Идея Лошади. Только один всадник уносился прочь от него по улице, мириады других были символами и отображениями. Для них еще не настало время воплощения.

В окрестных стойлах и на улицах волновались, били копытами и лягали двери и телеги, чтобы освободиться, десятки других лошадей. И это происходило не только в провинциальном английском городке. Далеко-далеко по широким равнинам Востока и Запада неслись беспокойные табуны, вскидывали головы и нюхали воздух, ржали, бросались в галоп, чуя послание в ветре. Охотники в Персии пытались успокоить своих коней; порядок китайских эскадронов в походе нарушился; конюхи Сына Неба в Токио и Киото в тревоге бежали к своим подопечным. В Тихом океане капитаны, озабоченно хмурясь, прислушивались к топоту и ржанию в трюмах своих кораблей, перевозивших лошадей морем. Фермеры в Америке побросали работу, а маленькие мексиканцы перешептывались, наблюдая за неожиданно впавшими в буйство животными во многих коралях.