Шрифт:
– Сара Гуд, с кем из злых духов ты знакома? – Грозный голос отца вызывал дрожь, и чтобы успокоиться, Бетти нашла руку Абигайль. Девочка понимающе улыбнулась, легонько сжала пальцы.
– Ни с кем.
– А если он ей поверит? – прошептала Аби, наклоняясь к самому уху.
Бояться нечего: не поверит. Он уже стал на след и теперь, пока не добьется своего, не соступит. А добивается он всегда, чего бы это ни стоило.
Зато занят. Ему сейчас не до Бетти. И это замечательно!
– Разве ты не подписывала договор с дьяволом?
– Нет.
– Зачем ты вредишь детям?
Аби сдавленно хихикнула, но замолчала, когда Элизабет приложила палец к губам. Да, нужно быть осторожными. Очень-очень осторожными, чтобы все получилось так, как задумано.
– Я ничего им не сделала. Да и не опустилась бы никогда до этого! – Старуха скрежещет, как старое колесо. Противный голос, и сама отвратительная: грязная, вонючая. Нет, нисколечко не жалко.
Тем более что теперь Бетти немножко свободнее, чем раньше. И она готова платить эту цену.
А отец не отступает, задает следующий вопрос:
– Тогда кому ты поручила вредить им?
– Я никому этого не поручала.
– Какую тварь ты наняла для этого?
– Никакую – на меня возвели напраслину...
Абигайль надоедает сидеть, и она отползает, пятясь задом. Колени едут по грязи, руки оставляют на земле смешные отпечатки, и Аби снова прыскает. А потом грязными пальцами хлопает Элизабет по лицу.
– Перестань, – малышка брезгливо кривится, но не спешит стереть грязь.
– Не перестану. Мы только начали, правда? Бетти, тебе ведь понравилось играть?
Глаза Аби из синих становятся черными, дурными, что предвещает припадок. Нет, только не здесь! Отец разъярится, если поймет, что Бетти подслушивала. А еще заподозрит нехорошее. Он и так не очень-то хотел ей верить.
– Успокойся! – Элизабет отвесила пощечину подруге и, схватив за руку, дернула. – Идем. На берег. Поговорить надо.
Из-за тонкой стены доносится вой и стук. Деревом по дереву. Жутковато.
А на берегу ветрено. Море морщится мелкой волной, качает древесную щепу, грязную пену и черное пятнышко-лодку у самого горизонта.
– Смешно получилось, правда? – Элизабет садится на мокрый песок, подбирает юбки и выставляет тонкие ноги в серых чулках. Кривые, похожи на два сучка, которые засунули в ботинки. – Сара Гуд называла меня уродиной. И дурой.
– Сама дура!
Абигайль скачет вокруг, размахивая руками, словно взлететь собирается. Потом, устав, падает навзничь и замирает. Домой придет вся измазанная, но ей теперь можно. Ей теперь почти все дозволяют.
Вчера вот отец рассказывал, что ходил в дом Уильямсов вместе с преподобным Деодатом Лоусоном, читать проповедь во избавление от ведовства. И Абигайль снова выказала признаки одержимости: дождалась, когда пропоют псалмы, и обратилась к преподобному со словами: «А теперь вставай и говори свой текст». И Лоусон не осмелился перечить, прочел, а она сказала: «Это очень длинно». После полудня же, когда преподобный неосторожно сослался на свое учение, Абигайль Уильямс заявила: «А я и не знала, что у тебя есть какое-то учение. Если ты о нем и говорил, то я забыла».
И самое странное, что отец не возмущался подобным ее поведением. Он искренне скорбел о болезни и клялся, что ведьмы не уйдут от наказания.
– А Титуба доносила отцу, – продолжает Элизабет перечислять чужие прегрешения. Она не оправдывается – думает вслух. – Придумывала про меня всякое. Он порол. Больно, когда тебя порют, правда?
– Правда.
Кому, как не Бетти, это знать?
– А у Сары Осборн четыре мужа было. И все умерли. Если она не ведьма, то почему они умерли?
– Ведьма потому что! – захохотала Абигайль. – Ведьма она! И меня мучит! Кусает! Крутит! Кости ломает! Больно-больно! А...
Все-таки припадок случился. Аби каталась по песку, плевалась пеной и кусала руки. Потом на белой коже проступят отпечатки зубов, и отец получит еще одно доказательство. Говорить ему, что Бетти и сегодня видела, как злые духи мучают Абигайль? А если он начнет подробности выведывать?
– Старикашка Готорн заходил к папе. – Элизабет смотрела на море, бледное личико ее оставалось бесстрастным, и даже губы почти не шевелились. – Он хочет, чтобы мы завтра предстали перед судом. Аби, слышишь?