– Энн! Сара! Она к вам идет...

Две девушки вскочили с лавки и завизжали в один голос, закрутились, отмахиваясь от невидимого врага, а после рухнули и забились в конвульсиях.

– И ко мне! И ко мне! – заголосила третья, закрывая лицо руками. Она сползла с лавки и потеряла сознание. Как же ее зовут? Ах да, Элизабет, как Пэррис.

– Видите? Они даже здесь не останавливаются... – Абигайль подошла к отцу и, заглянув в глаза, попросила: – Спасите нас, пожалуйста!

В течение недели были арестованы и помещены в городскую тюрьму: Дороти Гуд, четырехлетняя дочь Сары, Марта Кори, Ребекка Нёрс и Рэйчел Клинтон.

С обвинением выступали Сара Биббер, Элизабет Хаббард и Энн Патнам.

В палату пришлось прорываться с боем. Дверь охраняли двое из ларца, одинаковых с лица, обряженных, правда, не в красные кафтаны, а в черные строгие костюмы.

– Не велено, – сказал один, взглядом скользнув по Димычу.

Второй кивнул.

Им было плевать на разрешения и полномочия. Они исполняли приказ. Лечащий врач, которого Димычу удалось поймать в коридоре, сказал немногое. Доставили утром. Переохлаждение. Травма позвоночника. Пациентка в тяжелом состоянии. В сознание не приходила. Бредить не бредила. Разговор в данный момент невозможен. Когда будет возможен, он, врач, не знает.

Не знал он и того, что Машенька Свиридова, дева и дива, делала ночью в развалинах церкви.

Из больницы Димыч выходил с острым чувством невыполненного долга, которое усугублялось угрызениями совести.

Влад? Назначил вторую встречу? И, напоив Димыча – вот тебе и алиби, – поехал устранить свидетельницу? Не сходится. Девица, пусть и блондинка, но не полная дура. Ей-то зачем переться за тридевять земель ночью в церковь эту? Она Влада боялась.

Или делала вид, что боится. Как он вчера говорил? Машка играет. И кто-то, похоже, ее переиграл. Выбил слабое звено, не подумал, что у девчонки хватит сил телефон достать и позвать на помощь.

Но если так, то выходит, что Влад пусть и невиновен, но всяко замешан в деле. Кто-то очень хочет от него избавиться. И ответ лежал на поверхности.

Димыч, достав визитку, набрал номер:

– Алло? Надька? Встретиться надо, поговорить...

– Так вроде бы уже говорили, – промурлыкали в ответ. – Или ты передумал?

– Вроде того. Приходи в парк, погуляем. Помнишь, ты любила гулять.

Парка в городке не было, зато был старый сад, одичавший и заросший патлатым малинником. К июлю вызревали ягоды. Мелкие, но сладкие, и Димка, закутавшись в старую куртку, нырял в колючее море, чтобы принести Маняшке горсть или две.

Ели вместе. Смеялись. А старые яблони в шубах из зеленого мха скрипели над головой.

Этот парк лежал в котловане, окруженный бетонными стенами домов, укутанный влажным городским дымом. Большой и невыносимо тоскливый.

Центральная площадка и заброшенные на зиму карусели. Красные лодочки, синие лошадки, розовые слоны и верблюд с перекошенной набок головой. Облезлая будка механика и выцветшее объявление: «Аттракцион временно не работает».

– Уже года два как. Или раньше, – тихо сказала Наденька, трогая пальчиком сетку. – Я летом сюда приходила. И прошлым тоже. А до того – нет.

– Прогуляемся?

Он предложил ей руку, и Наденька приняла.

В парке было пусто. Грязная дорожка сизой лентой растянулась под ногами. Блестели редкие лужи. Выползло из-за туч блеклое солнце, глянуло вниз и снова спряталось.

– Ты... ты не думай, что я такая стерва, – начала Наденька. – Что хочу человека упечь, а сама... да, хочу. И ведьмой стала. Настоящей. Которой плевать на всех, кроме себя. Только разве я виновата? Жизнь такая, Димочка. И живу я как умею. Выходит, что не очень-то и умею, ну да ладно.

– Расскажи мне о нем.

– Поможешь? Хотя нет, не отвечай. И так понятно. У тебя лицо такое, что и слова не нужны. Ты всегда идеалистом был. А Влад... он странный. Когда мы только познакомились, сошлись, я решила – свезло. Впервые в этой долбаной жизни свезло!

Веревка, перекинутая через сук, и автомобильная шина. Залазить нужно, чтобы ноги в дыру, руками цепляться за черную резину и раскачиваться. Вверх-вниз, вверх-вниз. Еще! Димка, еще давай! Выше!

Ветка скрипит, возмущается дерево. Вот-вот не выдержит, рухнет. Но выше! Выше!