– Следующей ушла мачеха. Нет, не я убил ее, но собственная злоба.

В глазах Алены перевернутое отражение, как будто зеркало сломалось.

– Она ненавидела меня всегда, а после смерти дочери перестала ненависть контролировать. Я терпел, ибо не знал иного пути, но Господь снова показал мне. Однажды я вернулся домой и увидел, как она умирает. Я мог бы вызвать «Скорую»...

И тогда все вернулось бы на круги своя. Парализованная старуха с гниющим телом, одержимая безумием. А безумие заразно. Нет, он был милосерден, уходя.

– Ее смерть признали естественной. А смерть моей сестры – несчастным случаем. Но это был знак. Дважды знак. Однако я, слепец, понял все лишь после третьего...

...узкий дворик, блестящее авто поперек арки. Ступеньки крутые. Парапет. Набережная. Девушка в коротком алом платье выходит из подъезда. В руках букет, на плечах шелковый шарфик, который развевается розовым парусом надежды.

И золотым клеймом – лейбл известного дизайнера.

Следом за девушкой показывается широкоплечий тип в малиновом пиджаке и синих спортивных штанах с лампасами. Пиджак потертый, штаны новые, а цепь на шее толщиною в палец.

Женька его ненавидит.

– Эй ты, – тип замечает его, хотя Женька нарочно выбрал самое темное место в проходе. – Вали отсюда!

Она хохочет и прячет лицо в розы цвета крови. А в следующий миг – когда тип рванул дверцу иномарки на себя – во дворе распускается иной цветок.

Лепестки его ломают стекла в окнах, переворачивают урну и столбы с бельем, слизывают само белье до черной копоти и поедают людей. Женьку обдает жаром.

Он уходит. Он вдруг понял, как ему жить дальше.

– Я продал квартиру и вернулся сюда. Здесь сложнее забывать. И отступать. И притворяться, что слеп.

В доме молчаливые стены свидетелями прошлых дней. Воскресшие имена – удивительно ясно, словно он, Евгений, был куда старше, чем подсказывала память.

Найти оказалось просто. И каждое новое имя добавляло уверенности в выбранном пути. Невинных не было.

Серафимова Евгения Петровна – торговка, притворявшаяся маминой подругой, а на самом деле распускавшая слухи в своем магазинчике. Спустя годы она не изменилась, но его не узнала. Жаль.

Ветеркова, жаль, что не мать. Дочка ее, Настя, такой же шлюхой оказалась.

Буховская Зинка, старая склочница, которая вместе с почтой разносила свою ненависть по людям.

Инночка – тоже дочь, которая ответила за мать-праведницу. Та первой плюнула маме в спину и пожелала сдохнуть. И первой назвала его ведьминым отродьем. А потом сама сбежала от мужа к любовнику. И дочка ее бегала налево. И ребеночек совсем на супруга не походил.

Касалыкина Елена, еще одна, которая за грехи родительские. Ее мамаша ворота дерьмом мазала и кричала, что таких, как мама, собаками травить надобно. Истеричка. А дочка – дура.

Серафима Ильинична – учительница первая моя... она должна была учить других милосердию, а вместо этого отворачивалась, позволяя травить. Она попробовала сама, каково это – быть жертвой.

– А я? – спросила Алена. Лекарство почти прекратило действовать, и это хорошо. Он не убивает беспомощных, ибо не палач, но судия.

– Ты – истинная ведьма. Дочь ведьмы. Внучка ведьмы. Ведьмина кровь. Не плачь, все мы чьи-то дети, все мы платим за чьи-то грехи...

...дом на отшибе, яблони в белом цвету. Пчелы жужжат-звенят над головой, и солнце, пробиваясь сквозь полог листвы, красит порог золотистыми пятнами. Девочка в желтом сарафане возится в грязи.

– Аленушка, – сладко поет мама, протягивая конфетку. – На вот. Женя, поиграй с нею.

Захлопывается дверь, и засов падает сказочной преградой. Девочка держит конфету в руке, смотрит долго, с удивлением и протягивает ему.

– На. А твоя мама на кого колдовать пошла?

– Не знаю.

– А хочешь?

Девочка вскакивает, хватает за руку – грязные липкие пальцы, – тянет за собой.

– Пойдем, я покажу. Оттуда видно.

Густой малинник вплотную подбирается к задней стене дома. Узкая тропа, и ветки расцарапывают руки. А вот черные бревна и узкая щель разошедшимся швом. Он приникает глазом, щурится. Жутко. А вдруг да выскочит кто из черноты, опрокинет, ударит...

– Все, что хочешь, отдам! Пусть только... он же обещался... еще тогда обещался, что бросит. Ее не любит! Я вижу, что не любит. Зачем живет?!