Шрифт:
Черный ствол раскрылся огненным цветком.
Выстрел Димыч услышал на подъезде к дому. И не только он. Лысый матюкнулся. Водитель остановил машину. Дверцы распахнулись.
– Димочка, осторожнее! – крикнула в спину Надежда.
Черный дом, желтые окна. Силуэты. Разобрать, что происходит, не получается. Ждать некогда. Второй выстрел разрезал ночь, тревожа деревенских собак. Вой. Лай. Крик.
– Да погоди ты, ошалелый! – орет лысый. А дверь дома уже выносят. Она совсем на соплях держалась, дверь.
– Стоять! Всем стоять, а не то...
На полу распласталась брюнетка со снимка. Мертва. Живые так не лежат – неудобно. Влад зажимает кровящий нос, выглядит отвратно. Девушка, тоже темноволосая, застыла под прицелом. И тот, кто прячется за ее спиной, держа на вытянутой руке цепочку с серой подвеской, выстрелит.
Смог один раз, сумеет и второй.
– Погоди, – Димыч поднимает руки, разворачивая ладонями. – Давай поговорим. За что ты ее убил?
– А что еще делать с ведьмами?
Над ухом сопит один из псов лысого, ждет команды. И получив – бросится. А лысый команду отдаст. Лысому плевать на заложницу и вообще всех, кроме самого лысого.
– Погоди, – Димыч говорит это всем и сразу. – Не торопись.
Не спеши стрелять.
– Отпусти девушку. Она боится. Она не виновата.
– В чем? – смеется он, что ли? Издевается, чувствуя свою безнаказанность.
– Ни в чем.
– А кто ты, чтобы решать? Как ты можешь судить?
– А ты?
– Мне Господь сказал...
– Он всем говорил. Не судите и не судимы будете... всем...
Дуло дернулось вверх, а выстрел, грянувший над ухом, оглушил, но не удивил. Как и ответный. Стало больно и обидно: за что опять? Почему натворили они, а расплачиваться Димычу?
– Потому, – ответил голос Палыча из мягкой ваты небытия. – Что это твой долг.
Не судите и не судимы будете... не судите.
Не судите.
Не смейте судить!
Не смейте стрелять! Больно! Черт бы тебя побрал, сволочь. Получай... больно. Не успел. Упал. Отпустите! По какому праву вы... Кровь? Моя кровь? Искупление. Как Спаситель принял муки во искупление грехов человечьих, так и я...
Пусть бьют. Пусть ломают. Я смеюсь над ними. Я... плачу. Прощаю. Их всех. Кровь мешается со слезами, моими и Магдалины. Прости, святая, что измазали дар твой.
– Псих. Не убей, – приказывает лысый. – Я с ним говорить хочу. И врача вызови, а то ментик наш совсем издохнет. Нехорошо.
Садят. В угол. Можно видеть иконы над лежащими телами. Одно ведьмы – успел-таки. Хотя бы ее. Надо было и вторую, но теперь не дотянуться. Слаба плоть, но дух крепок.
– Итак. Давай. Пой. Пошто Машеньку тронул?
– Это не я! Это Господь! – Во рту перекатываются выбитые зубы. И язык в вязкой крови запутался.
– Господь, значит, – нехорошо повторяет лысый. – А ты ни при чем?
Снова бьют, но боли нет. Счастлив. Тело воспаряет к небесам, и... облака встают стеной. Поливают ледяным душем, жгут пламенем. Кричу.
– Ну что, говорить будешь или как?
Будет. Не ради себя, но дабы исповедаться. Пред вратами в рай с чистою душой предстать надобно. И оттого... Машка-Машенька, длинноволосая ведьма, которая была нужна... зачем? Точно. Влад. И Мария, которая ушла давным-давно. Карты в руках. Предсказание. Она напевала о смерти всем, кто мог слышать. Она зазывала костлявую в гости и радовалась, когда та принимала приглашение.
Однажды костлявая забрала гадалку с собой.
– Мария – это моя сестра, – зачем-то объясняет Влад. – Она умерла. Много лет назад.
Она – да. Он – нет. Брат и сестра – близкое родство. Должен ответить. Но виноват ли? Ведь не судите... нужно проверить. Машка – специально искал, чтобы имя то же. И карты, как у прежней. И слова нужные выучить. Несложно.
Сработало.
В список.
– В какой список? – уточняет лысый.
– Список жертв его суда, – отвечает за меня Влад. – Он вершил свой. Василиса свой. Списки у вас одинаковые. Только она чуть умнее. Она следила за тобой.
– И я за ней. Знал. Просто забыл. Сестра.
– Кто?
Не понимают, глупые-глупые люди. Василиса – сестра. Михаил – брат. А тот-который-предал-всех – отец. Наш общий отец.
– Женечка, познакомься, это твой папа. Да, милый, твой настоящий папа. Он раньше не мог быть с нами, а теперь вот...
Мамины слезы не камень. Высохнут быстро. Отец? А как же Мишка? И Васька? И остальные?
– Как-нибудь, – холодно отвечает он и глядит прямо в душу.