Шрифт:
– Есть.
– Есть – что?
– Не «суть», а «есть». Суть – множественное число.
– Вы ошибаетесь, коллега! «Суть» – это краткая форма от «сущность», что означает, в свою очередь…
– Тихо. Он, кажется, очнулся.
– Вы что, видите в темноте?
– Нет, я просто хорошо слышу. Эй, новенький? Вы проснулись?
– Еще не знаю, – сказал я. – Нет критериев.
– Наш человек, – сказал кто-то другой.
– И должен заметить, – я приподнялся, – что в Америке времен Гражданской войны для дешевого освещения использовалось не масло, а керосин.
– Керосин – это и есть название хлопкового светильного масла…
– Тихо! – выдохнул кто-то на пределе волнения. – Новенький! Назовись!..
– Стас Попов…
– Стась! Не может быть!
– Но факт. Ты кто?
– Не узнаешь?
– Пока нет. Скажи что-нибудь спокойно.
– К черту спокойствие! Я – Эспада!
– Костя… – у меня куда-то делся голос. – Так ты живой…
– Осторожно!.. – прошипел кто-то, а потом меня просто смяли в комок. Костя был фантастически длиннорук и силен при этом.
Когда в шестьдесят седьмом началась вся эта мерзость на станции «Ковчег», Эспада был в числе первых пропавших – еще до появления призраков я выворотней. Так что он и знать не знал, что пришлось пережить нам, оставшимся, – и чем все кончилось…
Впрочем, относительно «кончилось» я, наверное, заблуждаюсь.
Их здесь было пятеро: Эспада, пропавший вместе со мной и почти одновременно; Вадим Дубровин, один из открывателей Саулы, – именно он развлекал общество толкованием поговорок; Вольфганг Свенссон, нуль-наладчик; Патрик Дэмпси, пилот; и Эрик Колотилинский, прогрессор, специалист по Гиганде. Все они были похищены неизвестными людьми из мест изоляции; все, как и я, когда-то исчезли в глубинах космоса, а потом неведомыми путями оказались на Пандоре неподалеку от курорта Дюна, голые, почти ничего не помнящие поначалу… Патрик обладал способностями, отдаленно напоминающими мои: в его присутствии у металлических проводников резко изменялось сопротивление; в какую сторону, зависело от того, какое у Патрика, настроение. Другие ничего особенного за собой не числили – кроме того, разумеется, что дверные мембраны их – нас – не пропускали, приравнивая к пандорианской фауне. И это несмотря на то, что все и всяческие исследования генетического кода – по крайней мере, моего – ответ давали один: человек. Мембраны плевать хотели на результаты исследований…
Мы с Эспадой пропали из орбитальной станции «Ковчег». Эспада – просто из закрытого отсека, я – после того, как погасли звезды и станцию начало корежить и ломать. Патрик, пилотируя транспортный «Призрак-Дромадер», вышел из очередного прыжка в каком-то очень странном месте: в центре исполинской каменной пещеры. Судя по практическому отсутствию гравитации, это была внутренняя часть полого астероида. Он задал обратный курс, но началось что-то непонятное, и потом уже Патрик очутился на Пандоре. Вольфганг был одним из тех, кто весной шестьдесят седьмого пропал в нуль-кабинах: была такая загадочная полоса, причин этого не узнали, но события как-то сами собой прекратились. Вольфганг, собственно, и пытался по долгу службы разобраться с этими случаями… Вадим смутно помнил, что летел куда-то на глайдере, а потом вдруг оказался в дюнах, и это можно было бы толковать как банальную аварию с ударением головой о более твердый предмет, да вот только летел он на Марсе, а пришел в себя на Пандоре. Самое странное исчезновение случилось у Эрика: он занимался на ноотическом тренажере именно по программе выживания в джунглях – и долгое время был убежден, что ему составили такую вот весьма оригинальную программу…
Если резюмировать – а этим ребята занимались долго и упорно еще до моего появления (Эрик и Вольфганг находились здесь уже недели три, судя по внутренним часам), – то получалась простая вещь: кто-то собирал в одном месте тех, кого прогрессоры (кстати, почему именно они?) старательно держали порознь, не позволяя им даже догадываться о существовании себе подобных. Интересно, много ли нас еще в природе вообще и на Пандоре в частности? На «Ковчеге», когда там начались чудеса, находилось одиннадцать человек…
АЛЯ
Было беспричинно и непривычно тяжело. Будто бы увеличилась гравитация. Икры налились тяжестью, подошвы прилипали к мягкому рифлонгу пола. Хотелось лечь в ванну, но почему-то эта мысль вызывала неясное отвращение. По отдаленной аналогии вспоминались беременности – хотя формально ощущения были другие.
Она прогнала девчонок и осталась лежать. Сначала просто так, потом – вывела на потолок дисплей мнемониатора. Настроилась – и начала воссоздавать то, что помнила.
Вот они подбегают: трое. Стас и Тони-Мирон. Стас смотрит на глайдер, а Тони-Мирон одним глазом, рассеянным, смотрят на глайдер, другим – бдительным – на Стаса. И это не позднейшие наслоения впечатлений, нет – это было замечено, а потом забыто…
«Граф Монте-Кристо».
Нуль-связи здесь нет.
Извините, я ненадолго…
И – сны. О, да! Какие сны, сколько снов! Я там была, там видела…
Не помню.
Мнемо – не помогает. Будто лезу на ледяную горку…
Вот и опять вниз.
Стоп. Зацепилась.
Не упасть бы…
Сон-матрешка. Я во сне – не я. И та, кто я во сне, – видит сон. И я его вижу, разумеется, тоже, но как-то со стороны и неглубоко – будто смотрю одним глазом.
Бег по серой грязи, из которой торчат голые прутья – поодиночке и пучками. Стремительный бег, беззвучный, ровный. Я почему-то смотрю не прямо перед собой, а чуть вправо.
Серая стена – металл? Рядом каменная глыба. Я погружаю в камень руку, что-то вынимаю…
Потом – я лечу! Справа в поле зрения – мое колено, лоснящееся, темное. Будто бы распухшее.