Шрифт:
– Не воняют, – медленно сказала она. – Вообще ничем не пахнет. Заметили?
– Да, – сказал я.
Док промолчал.
Я опять полез за сканером, плюнув на инструкцию. Старая солдатская мудрость: от пиздюлей не умирают.
Дверь заминирована не была.
Она подалась с трудом, словно тяжёлая, бронированная. Едва приоткрылась, как оттуда повалил смрад. Горелая гниль…
С той стороны на двери висел труп. Он волочился, за что-то цепляясь. Труп был весь обгоревший, съёжившийся. Обгорающие до такой степени люди становятся маленькими и застывают в позе боксёра. Этот скорее умер в позе пловца кролем: ноги судорожно вытянуты, одна рука над головой, другая – за спиной.
В той, которая за спиной, зажат был жетон.
Док осторожно, с профессиональным равнодушием, вынул его. Стёр гарь, поднёс к очкам. Мы ждали.
– Лаборант, – сказал док. – Биолог. Тоже Миша.
– И тоже семьдесят четвёртый? – хмуро спросил Скиф.
– Нет, – сказал док. – То есть да. Но это не личный номер…
– А что?
– Серия ингибитора, которую они получили.
– А-а… – и Скиф отошёл.
Как будто всё стало понятно.
От яркого света за спиной темнота впереди делалась только плотнее. Фест и Пай светили толково, только я всё равно ни черта не понимал в том, что вижу перед собой.
– Слева на стене выключатель, – сказал док. – А под ним рубильник. Оба вниз.
Фест посветил туда. Не оборачиваясь, поднял левую руку, показал два пальца, согнул их.
– Нет там ничего, – перевёл я доку.
– Дайте посмотреть, – он сделал шаг.
– Стоять, – сказал я, и он мгновенно остановился.
То есть абсолютно мгновенно, такой реакции просто не бывает. Вернее, бывает, но у каких-то феноменальных бойцов.
– Лиса, дай пару свечек, – сказал я, протягивая руку. В них тут же ткнулись холодные колбаски.
Свеча – хорошее изобретение. Её надо переломить, раздавить или крепко стукнуть обо что-то, чтобы раскрошилось то, что у неё внутри. После чего это вещество начинает ярко светиться – и светится пару часов, пока не застынет снова. Тогда её можно ломать ещё. Сила света в общем зависит от того, с какой силой её шмякать.
Шмякнуть я постарался. Одну бросил к дальней стене, другую – к левой.
Стало более или менее видно.
Помещение было немаленьким – в ширину баскетбольной площадки, но длиннее. В общем, зал. Непропорционально низкий потолок заставлял его казаться ещё больше. В середине, вдоль зала, стояли близко друг к другу два металлических стеллажа – во всю его длину. Проход между ними был узкий, в ширину тележки, которая там и застряла. На тележке лежала бочка на четыреста литров. Ещё две таких бочки валялись по обе стороны стеллажей.
Всё было покрыто копотью толщиной в палец. А на полу, похожие на очень кривые лопнувшие бананы, валялись мёртвые обугленные крысы. Думаю, тысячи мёртвых обугленных крыс. Поближе к стенам они лежали в несколько слоёв.
48.
Люба тоже нарушил приказ: снял маску. Иначе ему плохо было блевать.
Если у Любы как у солдата есть недостатки, то главный из них – его можно «пробить на блюэ» даже анекдотом. Одно время Спам так развлекался, пока не понял, что ещё немного, и Люба обидится по-настоящему. (Справедливости ради замечу: таких тошнотворных анекдотов я больше никогда в жизни не слышал – и где их брал Спам, не представляю.) Любу укачивает даже в автобусе. Кроме того, он иногда тормозит в тривиальных ситуациях – как будто начинает тайно подозревать, что это его так разыгрывают и что жизнь – не более чем гнусный анекдот, притащенный откуда-то всё тем же Спамом.
Зато в ситуациях нетривиальных Люба быстр, неповторим и изобретателен.
До «Мангуста» – спецназ ВДВ. Шесть полугодичных командировок в горячие точки, причём пять из них – в действительно, актуально горячие. Ни царапины.
А теперь – для тех, кто в танке. Десантник, которого укачивает. Который блюёт не то что в самолёте, а в автобусе. Но его не комиссуют, не переводят, его держат, продвигают, награждают и повышают. У него крестов больше, чем у любого в группе. Вы уже всё поняли, да?
Ну, раз не поняли, вам же хуже.
Ладно, не парьтесь. Просто Люба в ближнем бою – бог. Вот и всё. Мы, да и не только мы, готовы на него молиться и терпеть его маленькие слабости.
49.
Итак, из семи человек персонала базы двое уже мертвы. Док соображениями пока не делился. Я спросил, почему, и он сказал, что их, соображений, слишком много. Подозреваю, что ребята начинали на него внутренне коситься. Хитрожопость есть худшее качество бойца, и это все знают. Здесь же вполне могла иметь место именно хитрожопость.
(Не имела она места. Но я это понял чуть позже. Остальные тоже поняли.)
Ни по план-схемам, ни по словам дока – из сгоревшего вивария другого выхода не было. И всё же на всякий случай я запер дверь и приладил под нею клеевую гранату на растяжке.
И мы вошли во вторую дверь. Там был коридор, помещение, обозначенное как крематорий, компрессорная – и лестница на следующий этаж.
Памятуя, что наша задача номер раз – заткнуть радиопередатчик, я оставил Спама и Любу блокировать лестницу, а остальных повёл наверх.