Пенроуз прислушался к удаляющемуся гудению самолета, эхом отдававшемуся в долине — по направлению к берегу моря. Едва сдерживая раздражение, он высосал мясо из клешни омара.

— Пол, что это был за самолет? Хоть кто-нибудь, я надеюсь, успел записать регистрационный номер.

— Основной учебный самолет чешских ВВС. Скоростишка низкая, но летаешь с удовольствием.

— Уж удовольствие-то он получил, это точно. Вы узнали пилота?

— С расстояния четыреста ярдов? Летчики не оставляют в воздухе автографов.

— А я думал, оставляют. Возможно, его знает Франсес Баринг. Она на дружеской ноге с летчиками Каннского аэропорта. — Пенроуз поднес к носу филе копченого лосося и понюхал красное мясо. — Вы ее понимаете, Пол… Мне бы не хотелось думать, что она участвовала в этой глупости.

— Нет, не участвовала. Уайльдер, она дни и ночи трудится на «Эдем-Олимпию».

— Тут все трудятся дни и ночи — это ничего не значит. Люди впечатлительны, сильными чувствами можно заразиться прямо из воздуха. Вот чего «Эдем-Олимпии» никак не нужно, так это собственного зеленого движения. Почему никому не приходит в голову бороться за спасение цемента планеты?

— Я думаю, цемент и сам о себе позаботится.

— Позаботится? — Пенроуз уставился на меня так, словно я осчастливил его божественным откровением. Он проглотил канапе, взял из моей руки стакан вина и осушил его одним глотком. — Прекрасно, вот и позавтракали. Давайте-ка прокатимся над Грасом. В горном воздухе мне лучше думается…

Первые признаки мятежа были налицо, но проявились они совсем не так, как предполагал Уайльдер Пенроуз. Мы ехали к Грасу, а он все время поглядывал в зеркало заднего вида — не следят ли за нами. Уколы прошедших нескольких недель, пусть и булавочные — художества на стенах, изуродованные машины в гаражах «Эдем-Олимпии», — но все же оказались чувствительными даже для толстой шкуры корпоративного слона.

Приятно было хоть раз видеть Пенроуза в роли преследуемого. Как и предсказывала Франсес, «ратиссажи» стали еще более ожесточенными, но рано или поздно жертвы должны же дать отпор своим обидчикам. Настанет день, и обитатели иммигрантских кварталов объединятся, загонят в угол лечебный класс директоров и подержат там, пока не прибудут телевизионщики со своими камерами. Тогда вся их конспирация полетит к чертям, и появятся свидетели: шоферские вдовы, девочки из приюта, избитые проститутки, униженные рабочие-арабы.

И тем не менее я против воли восхищался Пенроузом и стержневой истиной его смелой, хотя и безумной мечты. Я ненавидел насилие, но помнил жестокие издевательства над новичками в летной школе Королевских ВВС и то, как мы все заряжались от них. Мы не заходили дальше этих дедовских трепок по отношению к нашим пленникам — таковы были жестокие, но необходимые радости войны. В «Эдем-Олимпии» психопатия реабилитировалась, возвращалась в каждодневную жизнь, как перековавшийся преступник.

Несмотря на все свои успехи, последние два месяца, со времени смерти Цандера, Пенроуз чувствовал себя не в своей тарелке. Нередко, когда мы играли в шахматы около бассейна, он заканчивал игру, сбивая с доски фигуры. Обдумывая ход, он вдруг вставал из-за столика и начинал расхаживать по теннисному корту, а потом, так и не сказав ни слова, направлялся к своей машине. Временами его, казалось, охватывало сомнение в том, что он выдержит испытание, которым станет для его дарований «Эдем II», и тогда он начинал искать еще более радикальные средства.

Мы поднимались все выше и выше в горы над Грасом, и вдруг он похлопал меня по руке и улыбнулся заговорщицкой улыбкой, которая обычно предназначалась официанткам и персоналу заправочных станций, заслужившим его одобрение. Он показал на тахометр, стрелка которого подрагивала в красной зоне:

— Чувствуете эту мощь? Когда мне наскучит, можете подержать руль.

— Только пока вы жмете на педали.

— Кому это нужно — жать на педали? Неужели я вас ничему не научил? — Он стукнул рукой по баранке. — Эти рекламные самолеты… испортили спектакль.

— Никто этого и не заметил. Все были рады возможности вернуться на рабочие места. Распродажа кухонной утвари, каких-то подержанных машин…

— Вы ошибаетесь, Пол. — Пенроуз указал на щит, рекламирующий новый спрей для волос. — Вот в этом все дело. Реальность — это всегда угроза. Меня не беспокоит никакая конкурирующая идеология — такой просто не может быть. Но вот все эти рекламы аквапарков и бассейнов… вот где настоящий враг. Они подрывают основы. Вероятно, Франсес все это и организовала.

— Зачем ей это нужно?

— Чтобы вывести меня из равновесия. Она никак не может угомониться. Вы это знаете, Пол. Она считает себя мятежницей, не понимая, что на самом деле «Эдем-Олимпия» — величайший из всех мятежей.

Франсес не одобрила бы того, что я позволил Пенроузу подвезти меня. Теперь мы встречались редко, и она не делилась со мной своими планами разоблачить «Эдем-Олимпию». Проведенный вместе час у маяка в Ле-Гарупе был прощальным. Она попыталась снова использовать меня, рассчитывая, что я потеряю голову и по-настоящему ополчусь против «Эдем-Олимпии», но и у меня не было перед ней никаких обязательств. Мы встретились, чтобы пообедать вместе на Вье-Пор, и я сказал ей, что пытаюсь втереться в доверие к Пенроузу. Она кивнула, закурила сигарету и принялась разглядывать арабские яхты.