Когда на другой день Адриан поутру после занятий с гирями обливался водой у колодца, Декстр вывел приговоренного к смерти из той же улицы, в которой тот исчез во время своего бегства. По-прежнему в чешуйчатой лорике, в грязных лохмотьях, прихрамывая, беглец покорно подошел к Адриану.

– Если я тебе нужен, можешь и дальше стрелять в меня, господин. Только дай поесть, – заговорил он на вполне приличной латыни.

Адриан глянул на него с любопытством.

– Ты казался мне удачливее, парень. Неужели не сумел спрятаться, найти своих…

Тот молчал.

– Я заметил, что парень хромает, – ответил вместо приговоренного Декстр. – Значит, далеко не убежит. Зашел в ближайший дом и сказал, что буду сидеть в таверне на углу до темноты. Если ко мне не придут и не сообщат, где укрывается беглый, я сожгу весь квартал. Мне сообщили.

– Я давно в Сирмии не был, хотя и здешний, – признался беглец. – Вернулся из-за реки. Бывший ремесленник, ауксилларий. Думал выслужить себе римское гражданство, получить бронзовый диплом гражданина, да не вышло… Во времена Домициана…

– Как тебя звать, бывший ауксилларий? – перебил его Адриан.

– Проб.

– Мне кажется, Проб нам еще пригодится живым. Займись им, центурион.

Декстр понимающе кивнул, отвел пленника в комнату за кухней, где спали рабы, и разбудил Зенона.

– Парня вымыть, раны перевязать, одеть, обуть, накормить. После завтрака привести к Адриану.

Зенон не удивился подобному приказу. Он давно ничему не удивлялся.

Через час после того, как Адриан позавтракал в обществе Декстра, Зенон привел к нему странного арестанта, в чистой тунике, с перевязанными ранами и даже подстриженного.

– Значит, ты жил на той стороне. И довольно долго, – начал Адриан.

– Ну да. Я одно время ходил на торговом корабле с одним купцом из Том, много повидал. Мы возили вино, оливковое масло и чернофигурные вазы в обмен на железо… А потом, когда поступил на службу в армию, тоже глаза держал открытыми.

Смертник невольно оглядывался по сторонам и чувствовал себя неловко.

– Тебе не понравилось у даков?

– Да нет… все было нормально. Вот только… – Он кашлянул. – Когда прослышал, что наши наступают, решил дать деру.

– В Сирмии тебя за что приговорили?

– Я с той стороны не пустой пришел. Нес накопленное. Золото. Денежки. Переправился еще поздней осенью на лодке. Шел к дальним родственникам сюда, в Сирмий, но меня ограбили. Я защищался. Ну а потом этого грабителя встретил в городе. Началась драка. Я его убил.

Адриан кивнул. История выглядела правдоподобно. Но как-то уж слишком правдоподобно. Что-то этот парень явно недоговаривал.

– И чем же ты занимался в Дакии?

– Поначалу жил в крепости, работал с металлом, а потом сбежал.

– Почему сбежал? – Декстр так и впился в лицо беглецу взглядом.

– Да так… – Проб нахмурился. Поежился, будто в теплой комнате под взглядом центуриона сделалось ему зябко. – Просто однажды приехал один знатный дак от самого Децебала. Бицилисом звать. Ты слышал наверняка это имя.

– Может быть, – не стал ни подтверждать, ни отрицать Адриан.

– Хозяин наш выставил крепкого неразбавленного вина, да еще меда добавил – он обожал вино с медом и пил его подогретым на наш римский манер. Вот Бицилис напился, хмель ударил ему в голову, стал он доставать из кожаного мешка всякие золотые украшения, швырять их по комнате, будто камни, да еще кричать: «Золота у меня как грязи. Золота как грязи…» И все пил, пил, вино текло по его бороде, он хохотал как безумный. А еще рассказывал про какую-то реку, один берег у которой золотой, а другой – серебряный. А потом он упал подле стола и уснул. А браслеты, кубки и чаши остались валяться на полу. И сделалось мне так обидно… Я шесть лет по милости Децебала жил и работал не разгибая спины. Работал как раб – за кров и похлебку. А уж это золото… блеск его помутил мой разум. Будто невидимая рука схватила меня за волосы, и праведный гнев обуял меня…

– И ты украл это золото, Проб, – без тени сомнения в голосе произнес Адриан.

Несколько мгновений приговоренный к смерти молчал, лишь мрачно сопел. В то, что ему не платили, верилось с трудом. Децебал всегда римских перебежчиков жаловал. А этого послушать – держал как рабов.

– Да, взял. И сбежал. Шел вьючной тропой в обход через перевал, но оскользнулся на опасной тропе и повредил ногу. С тех пор и хромаю. Как – не помню – дотащился до пастушьей хижинки. На счастье, овец уже пригнали на пастбища – и тут я встретил пастуха.

– Он не удивился золоту в твоем мешке?

– Я с ним щедро поделился. До осени прожил в горах – пас овец, питался мясом и козьим сыром да лепешками, которые мы сами пекли на камнях. Боялся, что люди Бицилиса станут искать меня на дорогах. А ближе к осени я спустился в деревню и двинулся прямиком на юг к Данубию.

– Расскажи, как живут в деревнях в долине Алуты. Богато? – спросил Адриан.

Проб рассмеялся.

– Нисколько. Точно так же, как мы жили в крепости. У даков хороши лишь железные инструменты. Если что подправить или сработать – есть и пила, и клещи, и другой какой инструмент. Но дома у них простые, у многих вообще полуземлянки. Еда есть, одежда есть. Пара-тройка украшений – фибула или браслет – вот и все, что им потребно. Посуду женщины лепят руками без гончарного круга. А если у кого имеется чашка самосской глины, покрытая красной краской, [105] это и вовсе богатство. Шерсть они прядут сами и сами ткут.