Как ни была для нас заманчива биографическая линия Строганов-трус, он же граф и каратель, однако в ней не хватало связующих звеньев. И вот опять, снова и снова, день за днем, месяц за месяцем, мы проводили в архивах, перебирая горы бумаг или разыскивая людей, которые могли бы хоть что-нибудь вспомнить о Строганове-карателе отряда «ГФП-520».

Непосредственный командир карателей — изменник Родины — имел вначале фамилию Иванов. Но фашистов не устраивала такая прозаическая фамилия, и они дали ему другую — Берг. Но и этого им показалось мало! Должно быть, с их благословения он стал называть себя князем и рассказывать, что его отец был миллионером и владел в Одессе мельницами и элеваторами. Позже на допросах его подчиненные показали, что сам он настолько поверил в свою ложь, что даже добился разрешения на поездку в Одессу, чтобы установить свои права на «наследство» предков.

Его начальство это устраивало, так как соответствовало сословным представлениям немцев. Как же! С ними сотрудничает не кто-нибудь, а их сиятельство! Поэтому-то они и поощряли его словесный блуд. Даже тогда, когда он был убит в пьяной драке одним из своих собутыльников, фашисты устроили погребение с воинскими почестями на площади поселка. Но спустя несколько месяцев, когда история лжекнязя стала дурно пахнуть, его труп тайком извлекли из могилы и просто бросили в снег за поселком.

Если Морозов с равным усердием мыл ноги командиру отряда «князю» Бергу — Иванову и рядовому, но приближенному к последнему, называвшемуся графом Строгановым, это, видно, было удобно оккупантам. Они с охотой подыгрывали в этом спектакле, лишь бы такой человек верой и правдой служил их черному делу.

Все эти обстоятельства требовалось с большим вниманием изучить нам.

Мы попросили московских товарищей поинтересоваться тем, как привыкает к жизни в новых условиях Строганов.

Поступивший ответ нас не удивил. Собранные по капле сведения о Строганове привели нас к твердой мысли, что он вовсе не тот, за кого себя выдает. Но в это время Строганов, оставив семью и работу, неожиданно исчез.

Позднее, когда Строганов встретится со следователем, он скажет, что уехал из Подмосковья по одной простой причине: не мог наладить спокойную семейную жизнь. Его жена вроде бы оказалась фанатичной баптисткой, и он не смог жить в этой ужасной семье. Почему же он сбежал тайком? Да только потому якобы, чтобы она не предъявила к нему никаких финансовых претензий.

Опять вроде бы все звучало правдоподобно!

Однако к тому времени, когда было получено сообщение от московских чекистов об исчезновении Строганова, у нас уже были основания думать, что за этим кроются серьезные причины.

Почему мог скрыться Строганов? Только потому, видимо, что почувствовал опасность. А в чем эта опасность могла показаться ему, жителю небольшого подмосковного городка? Пожалуй, только в одном: в случайной встрече с кем-то из тех, кто знал о его преступном прошлом. Пока это было единственным предположением, той версией, которую следовало проверять. Но сначала все-таки надо было найти самого Строганова. Этим занялись мы. Поиском же причин, побудивших Строганова тайно покинуть дом, занялись наши московские товарищи.

Их работа оказалась успешной. В 1961 году с московскими чекистами встретился инженер Алексей Константинович Северьянов и рассказал об одном случае…

Как-то один родственник пригласил его на рыбалку, и Северьянов охотно согласился: устал, а рыбалка хорошо снимает усталость. Но им не повезло. Поплавки неподвижно торчали из воды и покачивались лишь тогда, когда на них садились разомлевшие от жары стрекозы. Рыба не клевала. В самую пору было забраться куда-нибудь в тенек и вздремнуть до вечера.

Но Северьянов заметил, что его родственник чем-то обеспокоен. Казалось, он раздумывает над тем, сказать Северьянову то, что у него на душе, или промолчать…

Наконец тот решился:

— Ты знаешь, что я во время войны был в плену?

— Конечно, знаю.

— Наш лагерь находился в Дружной Горке, неподалеку от Гатчины. Однажды я дежурил по бараку, когда пришли фашисты… Среди них был один мой знакомый, Александр Строганов. До войны мы вместе работали на стекольном заводе…

Он замолчал.

— Почему это тебе вспомнилось? — спросил Северьянов.

— Он был хорошо одет, у него было лицо сытого человека… Мы узнали друг друга, но поговорить нам не удалось. Кто-то его позвал, и он ушел. Но я заметил, что его называли весьма странно— «граф». А почему я это вспомнил? Да потому, что несколько дней назад встретил Строганова.

— Вы разговаривали?

— Да. Обычный разговор: как живешь, какая семья, где работаешь, сколько зарабатываешь…

Северьянов понял: его родственника мучают сомнения. Сообщить ли об этой встрече чекистам, или они сами знают о прошлом Строганова, — ведь иначе вряд ли ему было бы разрешено вернуться…

И вот Строганов скрылся. Ответ на вопрос — почему? — мог быть однозначным: он опасается правосудия. Стало быть, в его жизни было нечто такое, что дает ему повод опасаться. Что? Расстрелы и истязания советских людей? На этот вопрос наши материалы пока ответа не давали.

В целях выяснения всех обстоятельств, имеющих отношение к деятельности Строганова в карательном отряде, предстояло вновь заняться изучением архивных документов и розыском очевидцев. Особенно рассчитывать на свидетелей — жителей деревень, в которых Строганов побывал с другими карателями, не приходилось, так как многие из них не дожили до наших дней, у других детали страшных событий тех лет стерлись из памяти, а третьи сменили места жительства.