Шрифт:
Манус замялся, помолчал, делая вид, будто вспоминает о содержании их разговора.
— Случайная встреча, гражданин председатель, Кюн рассказывал о своих торговых делах, вспоминал прошлое. Словом, пустяки разные, внимания ЧК они не заслуживают…
Урицкий слушал внимательно.
— Не заслуживают, говорите? Вероятно, вы считаете нас глупцами, Игнатий Порфирьевич? Напрасно. ЧК известно о вашем намерении сплавить Кюну акции. Кстати, где они у вас спрятаны?
Вопрос был прямой, отвечать нужно было без лукавства, и все же Манус начал разыгрывать комедию.
— Это заблуждение, гражданин председатель! На меня кто-то наклеветал! Никаких акций у меня нет!
— Ваше дело — отговариваться или сознаваться. В конце концов, гражданин Манус, обесцененные революцией бумажки можете сохранить на память. Главное, что акции не попали в руки господина Кюна — это нас вполне устраивает, этого мы и добивались.
— Значит, я могу быть свободным, гражданин председатель?
— Вопрос этот будет решать революционный суд, — сказал Урицкий. — За художества свои во вред интересам Республики вам придется держать ответ перед Ревтрибуналом.
В тюремную камеру Игнатий Манус возвращался подавленным, с понурой головой. Дела для него приняли скверный оборот.
Впрочем, давний и опытный делец не так легко сложил оружие. Попробовал он подкупить работника тюремной охраны — не вышло. Пробовал завести многозначительный разговор со следователем, намекал на возможность совместного побега в Финляндию, где он сумеет «отблагодарить соответствующим образом», — сорвалось. С позором лишь оскандалился.
Тогда в действие вступила «тяжелая артиллерия». На имя председателя Петроградской ЧК М. Урицкого было получено письмо от германского консула в Петрограде господина Брейтера.
Документ этот достаточно любопытен:
« Господину Председателю
Чрезвычайной Комиссии
по борьбе с контрреволюцией
и спекуляцией
М. УРИЦКОМУ
Петроград 15 июля 1918 г.
№ 55/18 Здесь. Гороховая, 2
По сведениям, имеющимся в Германском генеральном консульстве, 2 сего месяца был арестован и затем препровожден в «Крестовскую» тюрьму украинский гражданин Игнатий Порфирьевич Манус, находящийся в настоящее время в одиночной камере. Был бы Вам очень признателен за скорейшее, по возможности, уведомление меня о том, в чем именно обвиняется заключенный, в каком положении в данное время следствие о нем, и не признали бы Вы возможным освободить из-под ареста под залог и в каком размере залога.
Императорский Германский Генеральный консул Брейтер».
Можно бы, разумеется, оставить без ответа эту наглую попытку выгородить преступника. Однако Урицкий решил ответить, причем ответить так, чтобы зарвавшиеся дипломаты почувствовали твердость позиций Советской власти.
Спустя день посыльный ЧК свез в Консульство ответное письмо:
«В Германское Генеральное консульство Здесь. Мойка, 9.
В ответ на Ваше отношение за № 55/18 от 15 июля 1918 г. Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией при Петроградском Совете сообщает Вам, что Игнатий Порфирьевич Манус обвиняется в нарушении декрета о сделках с акциями и другими ценными бумагами. Под залог Манус освобожден быть не может. Вместе с тем, не касаясь вопроса о том, что Манус о своем украинском гражданстве не заявлял, Комиссия считает необходимым довести до сведения Германского консульства, что украинские граждане имеют своего консула в Петрограде и, следовательно, под германской защитой не состоят и что, согласно личному заявлению г. Вице-Консула под Германским покровительством состоят только жители Курляндии и Литвы.
17 июля 1918 г.
Председатель Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией Урицкий».
Так потерпели крах все попытки Мануса спастись от неминуемого наказания.
Следствие тем временем подошло к концу. Вражеская работа Мануса, действовавшего под маской «лояльного специалиста», была полностью разоблачена.
Председатель ЧК должен был предъявить ему обвинительное заключение, однако сделали это другие товарищи.
30 августа 1918 года Моисей Урицкий погиб на боевом посту от пули эсеровского террориста. Председателем Петроградской ЧК стал Глеб Иванович Бокий, старый большевик-подпольщик.
Поразмыслив над возникшей ситуацией, Дмитрий Бутов решил, что вернее всего отправить жену на Вологодчину, к ее состоятельным родственникам.
Жена не возражала, но, тревожась за мужа, пыталась уговорить и его поехать с нею.
— Зачем тебе рисковать в Питере? Там спокойно будет, сытно, а кончится вся эта кутерьма — и вернемся вместе домой…
Но у Бутова были иные планы на сей счет, да и вообще он, капитан лейб-гвардии Преображенского полка, не считал для себя возможным отсиживаться в провинциальном захолустье.
Отправив жену, в первый же субботний вечер Бутов направился в Преображенский собор, где у него было назначено конспиративное свидание с генерал-майором Шульгиным. Надо было посоветоваться, получить кое-какие рекомендации. Аресты, произведенные ЧК, существенно изменили обстановку в городе. После молебна, поровнявшись с генералом, Бутов сразу заговорил о главном:
— Вы осведомлены о постигшем нас несчастье?
— Да, братец мой, — вздохнул Шульгин, — лютуют чекисты. Держаться надо, не падать духом, осторожность, конечно, усилить…