Мы просидели там не меньше четверти часа. Я начал терять терпение. Наконец женщина в полицейской форме велела нам снять пиджаки. Она спросила, есть ли у меня что-нибудь под рубашкой. Я ответил, что на мне майка, тогда она попросила меня снять еще галстук и рубашку.

Женщина провела нас в комнату, где ждали еще двое в майках. Одному было на вид около шестидесяти, другому — не больше двадцати. Единственное, что нас объединяло, было то, что все мы были белые. Из всех присутствующих я один производил впечатление человека, зарабатывающего себе на жизнь и у которого не было какой-нибудь болезни.

Женщина-полицейский попросила нас выстроиться в линейку, руки по швам, перед большим зеркалом. Она велела придать лицам «естественное выражение», держать головы прямо, а глаза открытыми.

Примерно через полминуты она вернулась с пятью парами солнцезащитных очков. Они не были похожи на те, которые были на мне в ночь убийства, но сам факт, что полиции известна эта подробность, пугал.

— Сейчас наденьте очки и смотрите прямо перед собой.

Я надел очки — они были мне маловаты — и попытался изобразить «естественное выражение». Примерно через минуту женщина вернулась и сказала:

— Это всё. — И выпроводила нас из комнаты.

Я надел рубашку, галстук и пиджак. Четверо других разговаривали между собой, но я держался особняком. Мужчина в костюме — с виду он был похож на детектива, но раньше я его не видел — вошел в комнату и попросил меня следовать за ним.

Идя за ним по коридору, я все думал, неужели всё. Не знаю почему, но именно сейчас перспектива ареста показалась мне реальней, чем когда-либо. Я представил себе, как при словах «Вы арестованы» я упаду на пол и заплачу как дитя.

Мужчина провел меня в помещение для допросов, где за столом сидели детективы Бэрроуз и Фримонт. Бэрроуз предложил мне сесть, но я остался стоять.

— Итак, что происходит? — спросил я, мысленно готовясь к худшему.

— Пока садитесь, — сказал Бэрроуз.

— Так опознал меня ваш свидетель или нет?

— Садитесь, мистер Сегал.

Пару секунд я колебался, потом все-таки сел.

— Отвечая на ваш вопрос, — сказал Бэрроуз, — нет, свидетель не смог опознать вас.

— Тогда отвезите меня обратно в Манхэттен.

— Боюсь, это не означает, что с вас снято подозрение, — продолжал Бэрроуз. — Нам известно, что вы солгали нам про свое алиби.

— Что вы хотите сказать?

— В «Старой Стойке» установлены видеокамеры. Мы проверили пленку и теперь можем с точностью утверждать, что вас в тот вечер в баре не было.

Я почувствовал ловушку.

— Здесь, наверное, какая-то ошибка, — возразил я, — потому что в тот вечер я там был. Я говорю правду.

— Ошибка исключена, — отрезал Бэрроуз. — Мы внимательнейшим образом просмотрели запись и можем утверждать: вас там не было. Ну так что же, вы расскажете нам, что на самом деле произошло в тот вечер?

— Я уже сказал вам, где был, — сказал я. — Честно говоря, я ничего не понимаю. Вы говорили с барменами?

— Да, с барменами мы говорили.

— Ну и что же? Кто-нибудь из них узнал меня?

— Двое. Они сказали, что за последние пару недель вы несколько раз появлялись у них, но сказать наверняка, были ли вы там в тот вечер, они не могут.

— Это уже не моя проблема.

— Нет, это как раз ваша проблема, — сказал Бэрроуз, — потому что мы-то точно знаем, что вас в баре не было.

— Нет, я там был, — продолжал настаивать я.

— Послушайте, — сказал Бэрроуз, — тут возможны два пути. Вы признаётесь, что убили Майкла Рудника, и вам, возможно, выносят более мягкий приговор. Или вы усложняете нам работу и тогда садитесь пожизненно. Вам выбирать.

— Это просто смешно, — ответил я. — Вы приходите ко мне домой, поднимаете шум и ставите меня в дурацкое положение перед моей женой. Потом вы заявляетесь в фирму, где я работаю, и ставите меня в еще более дурацкое положение. А теперь вы выдергиваете меня в ваш долбаный Нью-Джерси для какого-то бессмысленного опознания, в день, на который у меня запланировано масса дел! Следует также учесть, что у вас нет абсолютно никаких доказательств моей причастности к этому делу. Знаете, я думаю, мне все-таки придется прибегнуть к услугам адвоката и подать иск. Подозреваю, что местные газеты с удовольствием ухватятся за сюжет о том, как ваше ведомство преследует невинных людей.

— Пенис Майкла Рудника был фактически отрезан, — сухо заметил Бэрроуз.

— Ну и что? Какое это имеет значение?

— Попытка лишить человека пениса — довольно странный способ убийства, — продолжил Бэрроуз. — За исключением случаев, когда убийца подвергся сексуальному надругательству со стороны жертвы.

— Я уже говорил вам, в тот вечер я был в баре.

— А чем вы объясните, что вас нет на видеопленке?

— Тем, что никакой видеопленки не существует. Вы пытаетесь меня подставить, а между тем к этой истории я не имею ни малейшего отношения.