Я ссыпал в протянутую ладонь пять склянок и протиснулся между услужливо раздвинутыми ограждениями. Вот так и ведутся переговоры: либо получаешь зеленый свет, либо — по морде. Фокус в том, как избежать второго варианта.

Без лишних вопросов миновав «лестничку», я взошел на один из уцелевших эскалаторов и начал подниматься по стертым до матового блеска ступеням. Машинально вщелкнул обойму в пистолет, выудил из сумки респиратор и фонарик. Застегнул куртку.

— Час, — бросил в спину Сулико. — Потом объявлю трэвогу.

Я принял к сведению, но отвечать не стал — лишь мельком глянул на фосфоресцирующие стрелки часов и засек время.

Выход на поверхность охранялся сводным отрядом. Здесь было самое, пожалуй, слабое место во всей организации пограничного контроля Московской. Охранники постоянно менялись, их профессиональные функции оставляли желать лучшего, да и подкупить этих рекрутов не составляло особого труда. Возникало множество нареканий по поводу этой заставы, но поделать что-то не представлялось возможным: наемники в свое время заломили за дежурство на поверхности такую цену, что начальство Московской решило оставить все как есть.

Несколько человек в защитных комбинезонах сидели возле костра, а один стоял в дозоре на лестнице, ежась и переминаясь с ноги на ногу. Крыша вестибюля спасала его от моросящего дождя, но холодный ветер беспрепятственно проникал через разбитые двери и гулял внутри вестибюля.

На улице было еще темно. Но вдалеке, над крышами хрущевок, в фиолетовых тучах зияли прорехи и виднелись сизо-розовые куски предрассветного неба. Московское шоссе пепельно-серой полосой тянулось на северо-восток мимо череды погибших палисадников и цепочки пустых домов. Между столбами, над грязным, потрескавшимся асфальтом, болтались обесточенные светофоры для регулирования реверсивного движения. Когда-то здесь плотными потоками сновали туда-сюда машины, сигналя в пробках и обгоняя не по правилам. Теперь автомобильные кузова без стекол и колес десятками ржавели на обочинах. Центр шоссе был расчищен. Раз в неделю здесь проезжал бойлер от центрального автовокзала к Российской и обратно. Дикие в обмен на лекарства и средства защиты поставляли чистую воду из артезианских источников для нужд избалованных обитателей бункера Сталина.

Охранники меня не остановили — им, по существу, было плевать, кого несет на улицу в полпятого утра. Главное, что с нижнего поста по рации сообщили: пропустить.

Я вытащил капюшон из кармана на вороте, натянул его на голову, поправил дыхательную маску и быстрым шагом двинулся вдоль вывернутых бордюрных камней в сторону остановки. Там вниз, через подземный переход, вела широкая лестница — от нее начиналась территория Безымянки. Контуры тротуара я видел четко, поэтому включать фонарик не стал, чтобы лишний раз не маячить.

— Э, — окликнули меня на подходе к лестнице. — Куда прешь?

— Я переговорщик, — сказал я и остановился.

Три темные фигуры вышли из-под навеса остановки и направились в мою сторону. Двое зашли с боков, а один встал напротив и шарахнул лучом фонаря прямо в лоб, вынудив зажмуриться.

— Не рановато базар вести пришел, переговорщик? — с усмешкой спросил тот, что светил. — Или у вас петушки уже пропели?

— Фару убери, — ответил я.

Он опустил фонарик.

— Я узнал тебя. За бабой пришел?

— Она здесь?

— Нет. Вали домой.

Я не ожидал такого поворота. Обычно патрули диких хоть и не блистали вежливостью, но в открытую не хамили и не нарывались так грубо. Видимо, на сегодня им даны особые инструкции.

Права качать — смысла нет, но прощупать почву стоит.

— Мы можем договориться? — осторожно спросил я.

— О чем договариваться? — раздражаясь, повысил голос визави. — Нет твоей бабы. И не было уже несколько дней.

— У меня другие сведения.

— Забирай свои сведения и вали, кому сказано…

Позади дикого раздался шорох, и не успел он обернуться, как оказался сбит подсечкой наземь. Фонарик отлетел в сторону и свалился в открытый канализационный люк, булькнул, но не погас. Едва заметное пятно света теперь дрожало под мутной водой.

Двое с боков дернулись было вперед, чтобы помочь лидеру, но в грудь каждому из них уткнулся ствол с взведенным курком.

— Нехорошо ты поступаешь, когда обманываешь, Хлебопашец.

Я с облегчением узнал голос Евы, слегка приглушенный фильтрами. Она, не стесняясь, наступила на поверженного охранника и оттолкнула его прихвостней, продолжая держать их под прицелом двух своих «Кугуаров». Те отступили со злобным сопением и встали поодаль.

— Если бы ты не путалась с Эрипио… — прошипел с земли дикий. При упоминании предводителя Нарополя меня коротко кольнула ревность. — Если бы только не путалась…

— И что бы тогда? — поинтересовалась Ева, нагибаясь и стараясь перехватить в полумраке его взгляд.

— Ты знаешь, что у нас делают с непослушными девками. — Он откатился в сторону и поднялся на четвереньки. — Сгнила бы на Кировской.

— Вставай и уходи, — без злости сказала Ева. — Твой путь прямой и короткий.

Перепачканный в грязи Хлебопашец с сопровождающей парочкой, тихонько матерясь, вернулся под крышу остановки. Троица снова слилась с утренней мглой. По большому счету, никакие это были не охранники. Обыкновенное гопьё. Бандиты из свиты Эрипио, которые под предлогом досмотра грабили людей. И подобного отребья на Безымянке водилось в достатке.