– Теперь он уже благочинный! – закончил рассказ Довбня.

Наталья Николаевна тяжело вздохнула. Ее взволновало не то, чем стал герой рассказа, а то, как он украл дочку пана.

– Что ж, они раньше любили друг друга? – спросила она.

– Конечно. Записки передавали через слуг.

Наталья Николаевна еще больше разволновалась. «Пошлет же Бог такое счастье людям! И почему оно ей не выпало?» – думала она.

– А должно быть, весело и вместе с тем страшно удирать? – сказала она.

– Не знаю, удирать никогда не приходилось, бабой не родился.

Наталья Николаевна засмеялась.

– С такими усами, да бабой... – сказала она.

Довбня только глядел, как она колыхалась от смеха.

Чай выпили.

– Что ж теперь будем делать? – сказал Проценко. – Жаль, что Лука Федорович не взял с собой скрипки, а то бы вы услышали, как он играет.

– В другой раз без скрипки не приходите! Слышите! – сказала она и начала вполголоса напевать.

– Давайте споем! – предложил Проценко.

– Давайте! – поддержала попадья. – И вы, Лука Федорович, подтягивайте.

– Если песня мне будет знакома, то можно, – ответил Довбня, закуривая папиросу.

– А какую запоем? Давайте те, что у вас пели, – предложила Наталья Николаевна.

– «Выхожу один я на дорогу»? – спросил Проценко.

– Да, да... Лермонтова! Как я люблю Лермонтова! Страх! А при жизни, говорят, его не любили. Вот глупцы! Ах, если бы он теперь был жив!

– Так еще б насмеялись над ним, – заметил Довбня.

– Не признали бы? Правда ваша, Лука Федорович! – сказала попадья. – Сколько непризнанных талантов гибнет!

Только запели «Выхожу...», как в комнату вошел отец Николай и, не поздоровавшись, начал басом подтягивать. Он не прислушивался к поющим и пел сам по себе, не в такт. Видно, обильное было угощение на крестинах! Попадья, услышав этот разнобой, умолкла, за нею последовал и Проценко; один Довбня настойчиво подпевал попу, а тот, красный как рак, пыжился и ревел как бык.

– Да перестань! Слушать тошно! – крикнула попадья, затыкая уши.

– Не слушай... А как дальше? – обращается он к Довбне.

Довбня мрачно усмехнулся.

– Это уже конец, – сказал он.

– Конец? – спросил отец Николай. – Жалко.

Потом он бросился к Довбне, обнял его и расцеловал.

– Мы же с тобой старые друзья... вместе учились. Слышишь, Наталья... вместе учились. Он был только на старшем курсе... Отчего ж ты не пошел в попы? Эх, ты! Неуютное, братец, наше житье, но все же лучше, чем так слоняться. Жена, дети. Постой, соврал... детей нет и уж не будет... а жена? – Он хотел еще что-то сказать, но только мотнул головой и спросил Довбню: – Водку, братец, пьешь?

– Кто ж от такого добра отказывается?

– Эй, жена! Дай нам водки, закуски, всего давай! Что есть в печи, все на стол мечи! А я с вами не поздоровался, – вдруг спохватился он. – Простите! – И, бросившись к Проценко, обнял его.

– И это добрый человек, – сказал он, обращаясь к Довбне. – Хорошие теперь люди пошли, все как есть! А отчего ж его моя жена любит? Этого бородатого? Вишь, какой он... Дай в бороду поцелую... А ты, жена, гляди, как-нибудь наши бороды не перепутай... еще, чего доброго, в него вцепишься руками.

– Что ты мелешь? – укоризненно сказала Наталья Николаевна. – Напился, а теперь несет Бог знает что.

– Правда... напился... Нельзя было... кум... Постой, кто же кумом-то был?... Никак не вспомню... Вот это пивка... всех перепил. Не сердись же на меня, женушка, дай свою белую рученьку, приложи к моему горячему сердцу... Дай поцелую твои глазоньки ясные... как это в песне поется... как соленый огурчик.

Попадья торопливо отшатнулась – от него нестерпимо несло винным перегаром.

– Ты б хоть чужих людей постыдился.

– Какие это чужие? Они, брат, свои... А хоть бы и чужие... Кто ж ты у меня? Ты ж у меня первая и последняя! Не сердись, дай нам водочки... – и он сделал такую уморительную гримасу, что все от души захохотали.

Отец Николай смеялся со всеми и, подпрыгивая на одной ноге, выкрикивал: «Водочки, водочки!»

– Где ж ее взять? – наконец сказала Наталья Николаевна. – Ты же знаешь, что дома нет. А послать... кого ж я пошлю?

– А Педору?

– Она мне уж и так нагрубила; я ей слово, а она мне десять.