Паровоз понемногу замедлял ход.

Чадьяров взял оказавшееся в углу ведро с водой, дал напиться раненому, брызнул на лицо, остальное выплеснул на Шнайдера.

Шнайдер застонал и открыл глаза.

Потрясенный, он отвернулся от Чадьярова и пополз по угольной куче наверх. Чадьяров стащил его за ногу обратно.

— Будьте вы прокляты! — устало сказал Шнайдер.

— Я — советский разведчик, — обрезал его Чадьяров. — Паспорт тебя не спасет, ты убил двоих. Даю десять секунд, отвечай коротко: в чем состоит задание?

— Отправьте меня в ЧК, там все скажу. Можете быть уверены, про этих... — Он запнулся, подбирая слово, но не решился выругаться и сказал: — Негодяев.

— Что ты должен был сделать?

— Я? Что сделать? — закричал Шнайдер. Он повалился на кучу угля и нервно расхохотался: — Я должен был сидеть в купе, пить чай и ждать, пока эти... кретины убьют Сайто и Фана. А потом послать телеграмму. Нет! Не скакать по вагонам, не драться, никого не убивать, спасая свою жизнь из-за этих...

Чадьяров перебил его:

— Какую телеграмму? Кому и куда? Быстро!

Шнайдер прикрыл глаза, монотонно проговорил текст телеграммы и адрес. Его охватила полная апатия. Теперь ему было совершенно безразлично, что с ним будет дальше. Лихорадочное напряжение, в котором он жил последние несколько дней, сменилось такой усталостью, что Шнайдер мечтал об одном — только бы все поскорее кончилось. Неважно как, лишь бы кончилось...

Чадьяров на Шнайдера уже не смотрел. Он поправил на раненом помощнике кепку, спросил:

— Ну как ты?

Тот слабо улыбнулся.

— Через сколько остановимся?

— Минут через пятнадцать.

Чадьяров протянул парню пистолет Шнайдера:

— Держи его на мушке, двинется с места — стреляй по ногам.

В коридоре, теребя ручку туалета, стоял пассажир. Он нетерпеливо постучал в дверь, посмотрел на часы. Наконец щелкнул замок, дверь открылась. На пороге появился Чадьяров. Он успел вымыться, мокрые волосы его были гладко зачесаны, правда, рубашка и брюки — в угольной пыли.

Чадьяров виновато улыбнулся, спросил доверчиво:

— Вы квас в ресторане пили?

— Нет, — ответил пассажир, с недоумением разглядывая Чадьярова.

— Правильно. Не пейте. — Чадьяров показал на живот: — Сутки мучаюсь.

В купе Александра Тимофеевна, обессиленная и измученная пережитым, лежала, уткнувшись в подушку, и плечи ее судорожно вздрагивали.

Чадьяров сменил рубашку, брюки, влез на свою полку.

Поезд медленно останавливался.

А в это время за много тысяч километров отсюда, на заднем дворе кабаре «Лотос», сидел на ящике Паша Фокин и с аппетитом ел суп из кастрюли. Вид у Паши был еще более плачевный, чем раньше, но сам он светился бодростью. Вокруг него столпились служащие кабаре, и Паша рассказывал им о Москве:

— Вот... Еще автобусы теперь ходят. Садишься на Лубянке — и вниз, потом мимо Манежа, через мост...

— Да-а, — мечтательно перебила его Вера Михайловна, — значит, Китай-город проезжаешь... Иверская слева... А до нее — Охотный ряд...

Паша отодвинул кастрюлю, принялся за гуляш.

— Там сейчас и не узнаете ничего, — говорил он. — Асфальт везде кладут, извозчиков скоро совсем не будет, таксомоторы теперь!.. И набережные у нас будут укреплять, каменные сделают...

— Где это «у нас»? — с усмешкой спросил князь. — Это вы про Москву, что ли? Забудьте, Павел Тимофеевич! Теперь привыкайте — «у них»!

Поваренок принес Паше еще одну тарелку. Паша брезгливо отодвинул:

— Нет, креветки не по мне. Лучше колбаски нормальной порежь.

Из всех присутствующих к рассказам Паши о Москве безучастными оставались только два человека: Шпазма, который там никогда не был и попасть не надеялся, да Лукин, с болью и тоской вспоминавший о России, но не желавший этого показывать. Он сидел в стороне и водил прутиком по земле, делая вид, что ничего не слышит.

— Девочки, а вы что стоите? — всполошилась вдруг Вера Михайловна. — Немедленно на сцену! Репетировать!.. Алексей, за инструмент!

Сергей Александрович устроился напротив Фокина и, сложив руки на груди, сказал: