Завалив подарками свою подругу, Мария-Антуанетта пожелала, чтобы граф де Полиньяк занял почетное и высокое место при дворе. Мария-Антуанетта хотела сделать его первым смотрителем королевской конницы, преемником графа Тессе, жена которого была из могущественного рода де Ноай. Назначение преемника на этот пост было нарушением Этикета. Королева же презрела этот факт, тогда как семья де Ноай восприняла подобный акт как вызов. При дворе начинали шептаться по поводу такого великодушия королевы к Полиньякам, поскольку этот пост подразумевал денежное содержание в размере 80 ООО ливров. Предвидя подобные последствия, Мерси и Вермон пытались убедить королеву хотя бы сохранять приличия и спасти свою репутацию. Однако ради того чтобы доставить радость своей подруге, она готова была пойти на что угодно, даже неосторожно расправиться с семейством де Ноай, которое «возомнило себя могущественным стадом при дворе», — как писала она матери.

Щедрость королевы по отношению к своим друзьям не знала счета. Мария-Антуанетта продолжала тратить невероятные суммы на свои наряды. Однако они казались настоящей мелочью по сравнению с теми суммами, которые она тратила на украшения, в частности на бриллианты. В начале года она купила втайне от короля подвески, цепа которых была просто баснословной — 460 000 ливров. И — поскольку не смогла вовремя заплатить ювелиру, как она это обещала, ей пришлось прибегнуть к великодушию короля, чтобы уладить денежные проблемы. Однако этой покупки ей было недостаточно. Она продала по самой ничтожной цене несколько личных драгоценностей, для того чтобы купить великолепные бриллиантовые браслеты стоимостью 250 000 ливров. Так как мать делала ей постоянные замечания, «упрекая в том, что она вовлекает своего супруга в бесполезные и ненужные растраты», она сказала Вермону: «Ну вот, о моих браслетах уже известно в Вене!». На вопрос Вермона о том, сильно ли расстроена императрица, ответила как всегда беззаботно: «Взгляните сами» — и протянула ему гневное письмо матери. Для нее все это было лишь «переливанием из пустого в порожнее», как говорила Мария-Терезия.

В Трианоне королева бесповоротно прожигала состояние. Она заказала у графа де Карамана знаменитые английские сады. До этого обустраивала по последнему слову моды прилегающие окрестности малого замка, все это очень здорово облегчило королевскую казну.

Новым капризом королевы стала китайская пагода. Она уже представляла себе манеж с павлинами, разноцветную форму драгун, придворные и свита были также частью антуража. Был построен театр, только для самых близких друзей. Мария-Антуанетта мечтала о том, что она будет играть в этом маленьком театре, как она это делала когда-то. Во время своего пребывания на посту министра Тюрго приложил немало усилий, чтобы ограничить кредиты, требуемые на устройство Трианона. Несколько раз работы останавливались из-за отсутствия денег. Как всегда очень нетерпеливая, королева возмущалась, когда работы останавливались, и это только добавляло в ней ненависти к тому, кто был причиной остановок и задержек. Тем не менее общество выражало явное недовольство тем, что королева становится причиной таких больших расходов. Что тут говорить, если ее долг уже составлял 487 272 ливра, а теперь расходы удвоились?

Как и Мария Лещинская, Мария-Антуанетта очень любила азартные игры — это были «игры на деньги», которые редко оставляли ее в проигрыше. Ландскнехти фараон, запрещенные даже для принцев, казались ей гораздо более интересными и захватывающими, чем лотои каваноль.Во время поездки в Фонтенбло осенью 1776 года лаской и лестью она смогла получить от мужа разрешение привезти ко двору парижские банкометы. Король подумал со своей обычной мягкостью, что это не повлечет за собой никаких последствий, ведь речь идет всего об одном вечере. Банкометы прибыли 30 октября и их отправили в апартаменты принцессы Ламбаль до утра 31-го, где королева играла до трех часов утра. Это можно было сравнить со стихийным бедствием, сметающим все на своем пути. Однако королева лишь пошутила на этот счет, сказав королю, что он позволил ей играть и при этом не определил продолжительности игры, так что теперь она вправе играть тридцать шесть часов. Король рассмеялся в ответ и ответил: «Что ж, идите, Вы стоите гораздо больше этого, равно как и это не стоит Вас!». Королева проиграла около сотни ливров, но была без ума от игры. Как всегда очень внимательный к малейшим желаниям жены, испытывая, однако, непреодолимое отвращение к азартным играм, Людовик XVI предложил отправить банкометов. 11 ноября снова начали играть в фараон.Неспособная остановиться, Мария-Антуанетта проводила за игрой ночи напролет. Фараонсобирал молодых, ловких людей, презирающих Протокол и Этикет, которые, не смущаясь, употребляли соленые словечки в присутствии королевы. Возбужденная, с горящими щеками, королева весело отвечала им, забывая о солидных и рафинированных аристократах, сидящих и тщетно ожидающих от нее хотя бы одного словечка. Для МарииАнтуанетты результат игры и мнение, высказанное несерьезными и поверхностными людьми, оказались гораздо важнее! В том году в Фонтенбло азартные игры стали неотъемлемой частью королевского двора. Те, кто хотел понравиться королеве и заслужить ее уважение, должны были отличаться отменной щедростью, памятуя об участии в игре.

Злые языки не переставали чесать. У короля не было фаворитки, и он продолжал оставаться самым внимательным поклонником королевы. Капризная Мария-Антуанетта, чье поведение оставляло желать лучшего, подверглась обстрелу не только французского двора, но многих иностранных. О ней говорили, как когда-то о королевской любовнице. В докладах своим государям послы не упускали малейших деталей. Австрийской сыскной службе удалось перехватить письма барона Гольца к Фридриху II. То, что Мария-Терезия узнала из этих писем, «повергло ее в невероятное уныние». А что могла она испытывать, прочитав депешу графа де Вери, посла Сардинии? 4 ноября 1776 года, рассказывает он, состоялась отставка мадам Тьери, горничной королевы, которая вызвала шквал обсуждений. «Эта горничная, писал он, — фактически надзирала за поведением королевы, а та заставила ее покинуть Версаль». Возвращаясь к этому делу в следующем письме, он сообщает, что отъезд дал повод для многочисленных скандальных предположений. […] «Некоторые утверждали, — добавляет он, — что герцог де Кони в определенные часы входил в апартаменты королевы, которая сама дает повод для сплетен».

В Вене Мария-Терезия была в полном отчаянии и понимала, что положение ее дочери стало «критическим». Вот уже несколько лет Иосиф II думал о поездке во Францию. Однако планы были нарушены смертью Людовика XV. Его присутствие возле сестры сразу же после вступления на престол Людовика XVI могло быть дурно истолковано, однако к 1777 году риск заметно уменьшился. Императору было любопытно посетить могущественное королевство — Францию; ему хотелось укрепить альянс и увидеть своими глазами, в состоянии ли свояк взять на себя ведение важных и деликатных дипломатических дел. Наконец, Иосиф II хотел понять, какой бес смог увлечь его сестру в беспутный водоворот, столь опасный для королевы. С осени 1776 года он окончательно определился в своем решении поехать во Францию, однако сроки визита несколько раз изменялись.

Когда королева узнала о скором приезде своего брата, то сначала невероятно обрадовалась. «Я так долго об этом мечтала и уже не надеялась, что когда-нибудь это произойдет», — написала она матери. Однако радость смешивалась с чувством беспокойства. Она знала строгость своего брата, его решительный и волевой характер, отцовский деспотизм. В своих письмах он был беспощаден и никогда не нежничал с ней. Что же ждать от него в разговоре с глазу на глаз? Понимая, что не сможет скрыть от него личную жизнь, она страшилась объяснений с ним, которые обещали быть весьма серьезными. Обманывая себя, она твердила, что «самым большим счастьем для нее будет то, что, увидев все своими глазами, брат сможет рассеять опасения матери и успокоить ее». Тем не менее именно этот страх заставил ее открыться близким друзьям, а также Мерси. Все это подробнейшим образом отразилось в переписке Кауница, императора и Мерси. «Уверяю вас, я испытываю настоящее счастье, когда думаю, что очень скоро увижу сестру, которую нежно и искренне люблю, и, конечно, я буду прислушиваться к вашим советам, чтобы мой визит стал как можно более полезным для королевы и ее будущего», — писал Иосиф послу. Со своей стороны, Кауниц буквально диктовал императору слова, которые тот должен сказать сестре, те проблемы, которые они должны обговорить. Он посоветовал отложить все самые серьезные разговоры на конец визита и не слишком утомлять ими королеву. «Если король, королева или министры решат, что вы приехали во Францию лишь для того, чтобы вмешаться в их внутренние дела, они будут вести себя натянуто, что же касается Марии-Антуанетты она почувствует смущение, а не радость и счастье». Кауниц еще добавит для Мерси, что Мария-Антуанетта может быть уверена, что император не будет говорить с ней о политике или о внутренних делах Франции и вмешиваться в то, что хоть как-то касается отношений ее и короля. «Скажите королеве, — писал он еще, — что было бы неплохо, если бы она уговорила короля и министра настроиться на отдых, а не на деловую встречу».

Успокоенная Мария-Антуанетта пообещала исполнять любые капризы Иосифа, который путешествовал инкогнито, как обычный иностранец граф Фалькенштейн, и отказался от официального приема в Трианоне. В Париже он остановился у Мерси, а в Версале — просто в гостинице. Во Франции император хотел быть свободным в своих поступках и мыслях, увидеть страну, поездить по провинциям, узнать людей, их нравы, обычаи, условия жизни. А помпа, которой сопровождался любой официальный визит королевской особы, могла помешать ему увидеть и узнать то, что он хотел.