Слушание дела закончилось 29 мая. А 30 мая парламент слушал дело об остальных обвиняемых. Де Флери потребовал для мадам де ла Мотт наказание кнутом, клеймением в виде буквы V, что означало «воровка», и пожизненное заключение в Сальпетри, пожизненные работы на галерах для де ла Мотта, заочно, и Вилета. Говоря о деле кардинала, де Флери настаивал на формулировке «оскорбление чести и достоинства». Вспоминая сделку с ювелирами и сцену в Версальском саду, он обвинял кардинала «в наглости, в совершении преступления, требующего строгого наказания».

Когда де Флери закончил свою обвинительную речь, адвокат Сегиер взял слово. Он обвинил всех судей в том, что они преследуют лишь интересы двора. Он заявил во всеуслышание, что все судьи продались Версалю. Его обвинение было ни для кого не новостью. Мадам де ла Мотт продолжала отрицать все обвинения, которые ей вменялись. Что касалось Роана, он предстал перед судом совершенно больной и заявил, что «ослеплен желанием вернуть расположение королевы».

31 мая в шесть часов утра снова открылось заседание суда. Огромная толпа осаждала вход в здание.

Роаны, Субизы и все их родственники в полном составе оделись в траур. Заседание началось в назначенный час. По поводу вердикта мадам де ла Мотт не было никаких разногласий. Ее признали виновной и приговорили к наказанию, ее муж также был признан виновным, хотя и заочно. С графа Калиостро и его жены, а также с мадемуазель д'Олива были сняты все обвинения. Вилет был приговорен к ссылке. Жаркие дискуссии начались, когда дошла очередь до кардинала. Вслед за деканом ассамблеи де Монгофруа, который первым выступил с предложением снять все обвинения с кардинала, с таким же предложением выступили большинство советников. Председатель пытался успокоить защитников кардинала. Понимая, что прокурор зашел слишком далеко в своих обвинениях, председатель вернулся к его выводам и попытался смягчить их насколько это было возможно. Затем парламент начал обсуждение. Через семнадцать часов кардинал был оправдан двадцатью шестью голосами против двадцати двух.

Как только новость покинула стены суда, огромная толпа на улице начала скандировать: «Да здравствует парламент! Да здравствует кардинал!». Несколько тысяч человек провожали Роана в Бастилию, где он должен был провести еще одну ночь. Судей осыпали цветами. Толпа ликовала, но полиция знала свое дело.

Чтобы сообщить вердикт суда королеве, потребовалось много уловок. Раньше ей и в голову не могло бы прийти, чтобы суд не согласился с решением председателя, который обязан был выполнять ее приказы. Для нее суд был лишь исполнителем воли королевы и ничьей другой. Как могли они даже попытаться ослушаться ее приказа! Это было равносильно новому преступлению против высшей особы — оскорбление ее чести и достоинства. Не зная основных законов, составляющих основу судебного права королевства, Мария-Антуанетта уяснила лишь один закон — ее власть и власть короля. Она совершенно не разделяла мнения брата, который, получив от Мерси выводы прокурора, сделанные еще до решения суда, возмущался тем, что «за десять или двенадцать дней до суда приговор был уже известен». И если император не мог согласиться с идеей «правосудие вплотную связано с политикой», то Мерси находил это совершенно нормальным. Он говорил с королевой о кардинале. «Я никогда не верил, что он мог настолько измениться, чтобы участвовать в гнусных интригах, — писал он своему государю. — Арест […] был произведен по особому приказанию Ее Величества и короля, которые в данном случае являлись пострадавшими», — из его официального отчета. Конечно же, сам Мерси вряд ли верил в виновность кардинала и столь сильное желание королевы отомстить очень удивляло его. Он убеждал Ее Величество, что лишь высокий пост и влияние семьи кардинала позволили ему так легко отделаться.

Мадам Кампан застала Марию-Антуанетту в слезах одну в своем кабинете: «Подойдите сюда, — сказала мне Ее Величество, — подойдите пожалеть вашу королеву, жертву сплетен и несправедливостей. Но в свою очередь я пожалею вас как француженку. Если бы я считала судей несправедливыми в деле, затрагивающем мои интересы, могли бы вы на что-либо рассчитывать, будучи предметом подобного разбирательства, которое затрагивало бы вашу судьбу и вашу честь? […] Несчастен тот народ, где такой верховный суд, для которого одни всегда останутся жертвами, а другие виновниками лишь потому, что обладают властью». В этот момент зашел король и сказал мне: «Вы видите королеву слишком огорченной, что ж, у нее есть на это все основания. В этом деле они поддерживали одного лишь служителя церкви, принца Роана, тогда как в их помощи нуждался не только он. […] Он думал, что сможет договориться с ювелиром, чтобы со временем выплатить всю сумму за это несчастное ожерелье, […] не стоит больше думать об этом и не надо быть Александром, чтобы разрубить гордиев узел». Людовику XVI на самом деле было не по себе от поведения парламента. Как только он узнал решение суда, то отдал письменный приказ барону Бретелю, касающийся кардинала. Принц де Роан лишался своего высокого поста и фактически ссылался пожизненно в одно из аббатств. Имелась в виду Овернь. Эта мера поразила знать, но все мольбы родственников были напрасны. Невиновность Роана была доказана, однако приговор короля был слишком жесток. Такое решение короля после вынесения вердикта парламентом провоцировало явный скандал. Почему бы после этого не обвинять короля в тиранстве?

О деле не переставали говорить, поскольку в нем было слишком много белых пятен. Многие задавались вопросом, какой была на самом деле степень вины каждого из участников? Никто не упускал случая напомнить о вмешательстве королевской власти в судебное расследование. Решение самого прокурора вызывало сильное возмущение и неодобрение, хотя оно принято не было. Даже такому министру, как маршал де Кастри, оно казалось «откровенно продиктованным королевской властью, и уж, разумеется, парламент никогда бы не принял решения, от которого явно тянуло Версалем». Своим последним решением король моментально зачеркнул смысл парламента, который от создания в 1774 году противостоял монархии и королевской властью. Жесткий авторитарный шаг короля, поддерживаемого бароном де Бретелем, дал повод многочисленной критике в адрес абсолютизма.

Для Марии-Антуанетты подобная ситуация была крайне нежелательна. Ее обвиняли во вмешательстве, которое на самом деле имело лишь формальный характер. Возникало подозрение, не была ли вся эта темная история подстроена самой королевой лишь для того, чтобы уничтожить человека, которого она ненавидела десять лет. Слухи плодились, несмотря на то, что судьи очень пристрастно допросили участников и доказали ее непричастность. Она была в центре процесса, хотя на следствии ее имя практически не произносилось. Ни у кого даже в мыслях не возникало желания вызвать ее в качестве свидетельницы. Тайные королевские службы представили в парламент что-то из документов, написанных ее рукой. Были найдены несколько протоколов, касающихся этих документов, которые впоследствии исчезли. Знаменитый договор о покупке ожерелья, содержащий поддельную подпись королевы, также исчез.

Если сегодня обратиться ко всем этим документам и досье, связанным с делом кардинала, становится ясно, что все уловки судей и следователей имели лишь одну цель: избежать компрометирующих фактов, связанных с королевой. Мадам де ла Мотт, авантюристка и мошенница, разумеется, лгала больше, чем все. Она признавалась в своих мемуарах: «Ни кардинал, ни я не сказали ни слова правды; причина крайне проста — ради спасения нашей жизни мы не должны были упоминать имя королевы». Мадам упомянула также о том, что ее адвокат господин Доилот советовал ей «крайне осторожно изъясняться насчет королевы». В своем дневнике она не раз будет возвращаться к этой истории. Не стоит утверждать, будто они «ради спасения жизни» умалчивали о многихподробностях. О каких? Для нас это остается загадкой. Кое-что в этой истории крайне трудно объяснить. Почему, например, Роану дали время сжечь бумаги? Почему мошенницу арестовали лишь через три дня после ареста кардинала и дали возможность сбежать и уничтожить все, что казалось опасным? Почему наказание сообщников было таким легким по сравнению с тем, какие обвинения им вменялись, и почему формулировка этих обвинений менялась несколько раз в ходе процесса? Почему ювелиры показали, что Роан утверждал, будто лично разговаривал с королевой по этому поводу? Зачем кардинал сказал банкиру, что видел 700 000 ливров в руках королевы? И, наконец, зачем Мария-Антуанетта написала своему брату 19 мая: «Я не буду говорить вам ничего важного относительно этого дела, барон расскажет все лично при встрече, и в частности, я не буду останавливаться на свидании в Версале. Он сам объяснит вам причину». На все эти вопросы можно найти лишь элементы более или менее удовлетворительных ответов. Но самое главное оставалось необъяснимым. Как кардинал де Роан, дипломат, мог поддаться на такую уловку лишь в надежде вернуть расположение королевы и как он мог при этом совершить столько ошибок? «Что действительно остается невероятным, так это то, как кардинал мог стать жертвой такого обмана», — писал сам Вержен Ноаю, послу в Вене. Наивность кардинала слишком неправдоподобна. Тем не менее иной версии у нас нет, хотя и эта кажется совершенно неудовлетворительной. При дворе королева, увы, далека от того, чтобы быть вне подозрений. Все легкомыслие, которое она лелеяла в себе эти десять лет, свидетельствовало против нее. Кто знает, может быть, она действительно покупала драгоценности через посредников, втайне от короля? А свидание ночью в саду, разве это не похоже на королеву, которая так любила прогуливаться инкогнито в поздние часы? Во многих салонах Парижа дворянство, не стесняясь, явно намекало на виновность королевы.