Вот уже более двух веков это дело вдохновляет романистов, драматургов, режиссеров. Что же касается историков, то одни яростно защищают королеву, тогда как другие позволяют себе находить множество подозрительных фактов, свидетельствующих о ее причастности. Самыми уверенными утверждениями о виновности являются заметки Лакура в его предисловии к воспоминаниям господина де ла Мотта, опубликованным в 1858 году. Согласно воспоминаниям этой супружеской четы, «капризная и кокетливая Мария-Антуанетта захотела купить это ожерелье, но затем отказалась из-за отсутствия денег, однако потом пожалела о своем отказе. Кардинал де Роан убедил ее все же взять ожерелье в долг на очень выгодных условиях. Его целью было завоевать эту особу, которая уже много лет проявляла к нему явное презрение. Согласившись, королева нашла способ унизить этого человека, которого так ненавидела, обнадежив и осчастливив его своим вниманием».

Унижение Роана забавляло королеву. Уверенность в своем успехе заставила ее так низко пасть. Предаться таким гнусным интригам, разыгрывать комедию, выдавая себя за гризетку! Тем не менее королева, назначив точный день выплаты, понимала, что не сможет расплатиться за ожерелье, и чтобы не отказываться, она попросила скидку в 200 000 франков. О, радость! Они согласились на скидку, но Мария-Антуанетта должна была просить о следующей отсрочке. Ювелиры злились, и тогда Бретель, злейший враг Роана, пришел к королеве и предложил этот план: «То, что вы собираетесь сделать без ведома короля, погубит вас, если вы не погубите кардинала». Без сомнений, Роан был обречен. Если утверждения Лакура основываются на клевете, распространенной супругами де ла Мотт, то она кажется нам весьма правдоподобной. Наши сведения находятся в таком состоянии, что утверждать что-либо с уверенностью просто невозможно.

Беременность королевы подходила к концу. Как и при рождении герцога Нормандского, королева до последнего старалась скрыть начинающиеся роды, лишь для того, чтобы избежать любопытства придворных. Вечером 9 июля она родила пухленькую девочку, которую назвали Софи-Элен-Беатрис. Ее тут же окрестили в королевской часовне. Уже на следующий день королева чувствовала себя достаточно отдохнувшей, чтобы принять близких друзей. На этот раз она очень быстро оправилась после родов и сразу приняла свою сестру Марию-Кристину, прибывшую с мужем, принцем Саксонским. Мария-Антуанетта испытывала к старшей сестре какую-то странную и необъяснимую любовь, тогда как Мария-Кристина отчаянно завидовала ей. Не зная о переписке, которую вел Мерси с ее матерью, она представляла себе, что Мария-Кристина была в курсе всех событий, благодаря брюссельской прессе. Приезд этой строгой и серьезной женщины сразу после скандала с ожерельем стал для Марии-Антуанетты настоящим испытанием. Встреча двух сестер прошла довольно холодно. Мерси пришлось приложить все дипломатические способности, чтобы смягчить напряженность обстановки. Кроме своей обычной гостеприимности Людовик XVI понял, как наладить отношения с принцем Альбертом. Оба они были большими любителями охоты, поэтому очень быстро нашли общий язык. В это время Мария-Антуанетта изо всех сил старалась не сблизиться со своей сестрой. «Устройте так, чтобы в эти дни я была очень занята государственными делами, тогда мне не пришлось бы приходить к ней, поскольку меня это страшно смущает», — писала она Мерси, устав от присутствия Марии-Кристины. Последняя, не будучи лишена чуткости, прекрасно понимала стеснение сестры. Вместе со своим мужем она ездила в Париж, так же как это делал Иосиф II годом раньше. Однако для них не устраивали ни праздников, ни ужинов в Трианоне. Обычные спектакли, визиты министра, придворные приемы вот, пожалуй, и все. Эрцгерцогиня и принц Альберт покинули Париж 28 августа. Мария-Антуанетта с большим облегчением переехала в Трианон на несколько недель. Теперь там устраивались балы, приемы, праздники. Они проходили в саду, в беседке, в оранжерее. Королева вновь вернулась к своему привычному образу жизни, к большому разочарованию Мерси.

Людовик XVI занимался прежде всего внутренними вопросами королевства, поскольку с 1776 года государство жило в долг. Дефицит составлял 10 000 000 ливров. В августе Калон отправил королю «план улучшения финансовой ситуации». Система, которую он предлагал, подразумевала, что все французы, без исключения, будут облагаться налогом. Такая мера рано или поздно повлечет за собой народные волнения. Поэтому план гораздо больше беспокоил короля, нежели финансовую верхушку. Предвидя протест со стороны парламента в ответ на упразднение многих налоговых привилегий, Калон предложил королю собрать ассамблею, состоящую из знати, финансистов и других влиятельных людей королевства, выбранных по принципу верности традиционным устоям монархии. Людовик XVI согласился с этой идеей, поскольку после одобрения реформы знатью никакое давление парламента не будет слишком серьезным. И палаты согласятся на принятие новых законов. Франция уже не в первый раз прибегала к подобным сделкам. Всем нам хорошо известна ассамблея, собранная по такому же принципу Ришелье в 1626 году.

В первый раз Мария-Антуанетта поняла, что не все гладко в королевстве. Она осознавала, внутренне содрогаясь, что начинаются новые времена. Ее поездки в Париж сопровождались ледяным молчанием народа. Уже не слышно было криков: «Да здравствует королева!», радостные возгласы в честь монарха становились все более и более редкими. Это лето ознаменовалось ужасным событием. 19 июня королева потеряла младшую дочь, которой еще не было и года. Здоровье дофина не улучшалось, нужно быть большим оптимистом, чтобы надеяться на то, что маленькое, тщедушное создание будет жить. Королева отказывалась признавать эту ужасную реальность. Людовик XVI, напротив, впал в страшную меланхолию. Он забывал обо всех горестях лишь на охоте, ею он компенсировал все свои переживания и проблемы.

Королеву уже обвиняли во всех бедах Франции. Посреди финансового кризиса сочинители пасквилей находили все новые и новые источники вдохновения в истории с мадам де ла Мотт. Они предполагали, что «графине» удалось сбежать из тюрьмы в Англию. «Тайная переписка» утверждала, что этот обман «зародился в правительстве». Рассказывали также, что Мария-Антуанетта приказала отпустить мадам де ла Мотт. Такой ценой она якобы хотела добиться от ее мужа отказаться от публикации компрометирующих писем, адресованных его жене первой дамой королевства. Мадам де Полиньяк и Водрей внезапно уехали в Англию. Они должны были вести переговоры с господином де ла Моттом по поводу писем. Вернувшись, герцогиня нашла свои апартаменты отреставрированными, с новой мебелью, обставленные лично королевой. «Этот факт подтверждает то подозрение, что некоторые особы были втянуты в интригу, что и объясняет поведение барона де Бретеля во время процесса». В июле принцесса Ламбаль также уезжает в Лондон. Говорили о каком-то особом поручении. Она должна была что-то уладить с Калоном, который предпочел уехать за границу, получив отставку. Наконец, аббат де Вермон отправился в столицу Британии. Все эти странные поездки приближенных королевы вызывали подозрение. Многим нравилось придумывать тысячи историй, связанных с этой поездкой, кое-кто предсказывал даже второй процесс над мадам де ла Мотт.

В то время как общественность явно демонстрировала свое недовольство по отношению к королеве, сама Мария-Антуанетта решила провести реформы в своей свите; она урезала сумму на собственные расходы, которая теперь составляла 900 000 ливров. Следуя политике жесткой экономии, которую внедрял Ломени де Бриен, преемник Калона, она проводила ряд изменений в дворцовых порядках, все эти меры были далеко не популярны среди ее приближенных, поскольку угрожали их привилегиям.

Король заболел. Чувствуя неуверенность своей власти перед нервным, нерешительным, а иногда и жестоким монархом, Ломени де Бриен искал поддержки у королевы. Она слушала его, как никогда еще не слушала ни одного своего советника. Архиепископ предложил ввести ее в состав Совета, она начала участвовать в министерских собраниях.

После роспуска ассамблеи положение ухудшилось. Министр, который хотел утвердить через парламент свои финансовые реформы, по-прежнему получал отпор со стороны знати. Но судьи, словно в отместку монархии, отказались поддерживать новую систему налогообложения и потребовали, чтобы король утвердил их особое положение в государстве. Призывая к собранию Генеральных штатов, они втайне мечтали об аристократической революции, которая бы ограничила королевскую власть. Несомненно, судьи не ожидали, что Генеральные штаты ограничат их собственную власть. Как бы то ни было, Людовик XVI проявил твердость, и судьям пришлось уступить.