«…Традиционно же имя Бафомет считается синонимом имени Ваал, которое означает довольно сложное западно-семитское божество, поклонялись которому, начиная примерно, от 2000 года до н.э… В сферу его влияния сначала попадали грозы и дожди, а затем и плодородие. С этой функцией связывается порой изображения его с фаллосом. Его другим атрибутом, обозначавшим тесное соединение с быком – он изображается с бычьей головой или хотя бы со шлемом с бычьими рогами. Это сближает его с Минотавром. При том, что первоначально громовержец Ваал не был ни добрым, ни злым, библия его считает воплощением сатаны или злого демона, извращая его имя в Вельзевул (повелитель мух)…»

«…Следующим символом является Молох, в его раскаленную металлическую скульптуру, вероятно, бросались людские жертвы. Молох изображался толстым мужчиной с головой быка. Демонология видит в Ваале – Бафомете великого князя пекла, который может принимать подобие кошки, черепахи или человека с короной. Только из этого короткого перечисления видно, что мощный Ваал возбуждал фантазию каждого, кто общался с ним…»

«…В Бафомете и его подобиях, разумеется, находим также некоторые черты, присущие для древних посвященных. Носители тайных сведений всегда в некотором контакте с быками и вообще с рогатыми животными. Важны также борода, дальнейший признак посвященных. Ею всегда, как знаком своей божественной власти, гордились египетские фараоны. Если владыкой Египта была женщина или подросток, то они носили искусственную бороду, точно также как и высокопоставленные инки…»

«…Дальнейшим предположением, что Бафомет-Ваал по западно-семитской традиции использовал волшебное оружие, изготовленное божественным ремесленником (кузнецом) Котаром или Искуссным. Несколько лиц указывает на бога дверей, ворот, начала, возможно и двуликого Януса, который смотрит одним лицом в будущее, а другим в прошлое. Божество с таким же изображением подтверждено и в доколумбовских культурах…»

«…Козлиное подобие Бафомета навязывается на античное божество – Пана и Сатиров, известных своим разнузданным половым инстинктом и похотливостью и мистериями, которыми чествовали их. Точно также, как и двуликий Янус, он изображался с посохом в руке, что является следующим атрибутом, принадлежащим посвященным. Связь с водной стихией, дальнейшего неразлучного проводника посвященных, здесь сохраняется в виде нимфы Дриопы, которая была матерью Пана…»

И только поздним вечером, когда я уже почти отчаявшийся все же еще раз набрал номер Кьяры, она ответила.

– Сережа, как хорошо, что ты звонишь. Сегодня был тяжелый день, но все складывается так, что завтра вечером я смогу приехать в Пиран.

Жизнь возвращалась, накатываясь на меня, как цунами.

– Я буду ждать тебя возле гостиницы и мы сможем погулять по городу. Я его уже изучил и нашел много просто замечательных уголков, которые хочу показать тебе.

Проболтав еще и договорившись, что подъезжая к Пирану, Кьяра наберет номер моего телефона, мы попрощались.

Всю пятницу я не мог ни на чем сосредоточиться. Попытавшись заняться переводами, я быстро бросил это занятие. Попытки погулять со Стеном вылились в метание туда и сюда. День растянулся как резиновый. Вечер ни как не наступал и порой мне казалось, что я попал в какую то временную яму, где время остановилось. Стен видя, что со мной творится старался быть тише чем обычно. Уже начиная с семи часов я обосновался на веранде, с которой была видна стоянка перед гостиницей.

Кьяра позвонила около десяти вечера, она была на подъезде к Пирану и просила уточнить название гостиницы. И уже через десять минут ее синий «Ситроен» остановился возле гостиницы. Еще до того как она остановилась, я был уже возле машины. Стен тут же крутился у наших ног всем видом показывая, что он рад приезду Кьяры не меньше моего.

Формальности по оформлению номера для Кьяры заняли несколько минут, я помог ей отнести вещи в номер и еще через двадцать минут мы все вместе отправились на прогулку по ночному городу. По дороге, я осторожно взял ее за руку, она не возражала и мы, как школьники на прогулке, ходили по узким почти не освещенным улицам, таинственным и романтичным.

Ресторанчики, в этот поздний час были уже закрыты и лишь из освещенных дверей одного раздавался голос старательно и очень громко выводящий арии из опер. Уточнив работают ли они, мы обосновались за столом, стоящим около входа в своеобразной беседке из виноградной лозы. Хозяйка принесла нам кувшинчик черного вина, оливки, сыр и тонко нарезанное вяленое мясо. Мы сидели и болтали ни о чем. Мир для меня сжался до размеров этой беседки, и существование мое не мог отравить даже этот новоявленный Паваротти, чей голос гремел из открытых дверей ресторанчика.

Вино ли вскружило нам головы, атмосфера ли ночного города, но по пути в гостиницу мы целовались буквально через каждых два шага. А потом…

А потом дни проведенные вместе слились в один. Мы гуляли, загорали на пляже, ходили в ресторанчики, где нам нравилось посидеть за бокалом этого чудесного красного вина, называемого, здесь черным. Стен повсюду сопровождал нас, как бы чувствуя, что наше состояние требует его ежеминутного присмотра. Мы прогулялись по улице Ленина, улице Тито и улице Гарибальди, своими названиями не повергающими в шок ни горожан, ни туристов.

Как– то гуляя, я обратил внимание, что мы находимся на улочке, на которой живет профессор Егоров. Без труда мы нашли дом и подъезд с табличкой над дверным звонком.

Вполголоса мы стали советоваться, удобно ли побеспокоить хозяйку или лучше позвонить по телефону.

– Удобно, удобно, – раздалось по-русски из открытого окна на втором этаже, расположенном прямо над входной дверью, и из него выглянула симпатичная пожилая женщина, – Я сейчас открою двери.

– Видите ли мы с собакой.